журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2017, №2

Алекс СИНО
Вы мне не поверите, но...

 
2017
 
  №1 №2  
 
2016
 
№1 №2 №3 №4

   Родился в Одессе, живет в Майами. Финалист премии О.Генри (2014).

   

   С детства, как многие одесские мальчишки, я мечтал о нарядной морской форме и фуражке с «крабом». Но в учебные заведения, готовившие кадры для Черноморского пароходства, дорога мне была закрыта. Дело в том, что в 1975 году мой дядя Люсик эгоистически отбыл на историческую родину, поэтому считалось, что у меня «слабая связь с родным берегом».
   Это привело меня в институт народного хозяйства, из которого я вышел через четыре года с дипломом инженера. Работу мне помогла найти моя тетя Валя.
   – Марик, – посоветовала она, – иди к нам в «Гипрошпрот». Там много наших.
   И я пошел. Главное, чему я научился там, это фразе «вы мне, конечно, не поверите, но...», с которой не могу расстаться по сей день.
   В «Гипрошпроте» я оказался в отделе Иосифа Абрамовича Гриншпуна. Это был, грассировавший на французский лад франт, который  любил оперу и менял костюмы с галстуками безо всякого повода. Ему было за 60. В то время я редко встречал людей, которые жили так долго.
   – Маааррррк Семёнович, – пропел Гриншпун при нашей первой встрече. – В моем отделе р-р-работают только толковые и очень толковые сотр-р-рудники. Других мы увольняем. Поэтому стар-р-райтесь. Вам будет помогать товар-р-рищ Рудяк.
   День начался с политинформации, на которой Гришпун заклеймил позором корейцев, которые вероломно вторглись на нашу территорию для сбора разведданных. За это им совершенно правильно попало, так что пусть другие хорошо подумают прежде, чем идти на очередную провокацию. Когда он закончил, один из слушателей заметил:
   – Босс, корейцы – наши люди. Я сидел на заседании Третьего Комминтерна в Одесском оперном театре рядом с корейской делегацией. Вы, конечно, можете мне не верить, но они говорили на чистом идише.
   Произнес эту фразу пожилой толстяк в заношеном костюме и галстуке – не длиннее пионерского.
   После политинформации он подсел ко мне.
   – Марк Семёнович? Здравствуйте. Я – Яков-Джон Михайлович Рудяк.
   – Якобсон Михайлович? – мне показалось, что я ослышался.
   – Не Якобсон, а Яков-Джон, – поправил он. – Вы, конечно, можете мне не верить, но во время войны я был лейтенантом Американской армии. Так они меня так называли.
   – Вы – американец?!
   – Нет, я – одессит. Но на войне я попал в плен, а из плена – к американцам. Они меня, конечно, накормили, одели, обняли, назвали Джоном и взяли с собой воевать.
   – И после войны вы не переехали в Америку?! – поразился я.
   – Зачем мне Америка? – он пожал плечами. – Я поехал домой в Одессу, но по дороге меня допросил паразит типа нашего (он кивнул в сторону Гриншпуна), и мне пришлось сделать остановку на восемь лет в Сибири.
   – Было время вспомнить старых друзей, – посочувствовал я.
   – Да, хорошие были люди. Эти американцы, они же, как дети. Чистые авербутл. Вы, конечно, можете мне не верить, но когда встретились Западный и Восточный фронты, то банкет, естественно, поручили организовать мне. Все были счастливы. Конев и Эйзенхауэр танцевали фрейлехс. Я держал их фуражки.
   В обед я столкнулся в буфете с Гриншпуном.
   – Этот Рудяк – интересный кадр, – сказал я не без иронии. – Сидел с корейцами на заседании Комминтерна, воевал с американцами... Это что у него – такие шутки?
   – Ах, какие шутки у Рудяка? – ответил Гриншпун, – Если у него и было чувство юмор-р-ра, то он его давно отмор-р-розил.
   – А его, что, действительно, зовут Яковом-Джоном?
   В ответ Гриншпун только пожал плечами, всем видом показав, что его это не касается.
   Очень скоро первые впечатления о моем начальнике Гриншпуне и моем же подчиненном Рудяке сменились на более реалистичные. Гриншпун был подвержен резким переменам настроения, как женщина, вступившая не в самый лучший возраст своей жизни. Он капризничал. Он менял мнение. Это превращало общение с ним в пытку. Рудяк же, наоборот, был дисциплинирован, деловит и склонен к тому, чтобы защищать меня от произвола начальства. Однажды он уехал в командировку, где согласовывал вопрос энергопитания будущего шпротного завода. Вернулся он с двумя письмами, за подписями двух заместителей начальника одного и того же ведомства. Один заместитель одобрял проект, второй – отказывал.
   – Яков Михайлович, а что мы с этими письмами будем делать? – не понял я. – Это же скандал!
   – Марк, – успокоил меня Рудяк, – вы, конечно, можете мне не верить, но так лучше! Мы дадим Гриншпуну то письмо, которое будет соответствовать его настроению. 
   Маневры Рудяка не всегда приносили желаемый результат, и тогда он набрасывался на Гриншпуна, забыв, кто из них начальник, а кто подчиненный. Налившись кровью, он становился перед столом босса и, брызгая слюной, выпускал долго копившийся пар. Гриншпун, осознавая, по крайней мере, долю своей вины, пытался успокоить критика с помощью наигранной иронии:
   – Товааар-р-рищ Р-р-рудяк, а не пр-р-ринести ли вам валер-р-рьяночки?
   – Не надо меня успокаивать! – продолжал кричать Рудяк. – Мне даже при Гитлере вальерьянку не предлагали!
   Вернувшись за свой стол, он еще какое-то время продолжал вполголоса перепалку с боссом: «Адольф был, конечно, еще тот подлец, но так издеваться над людьми – это уже слишком!»
   Вы, конечно, можете мне не верить, но среди проклятий в адрес Гриншпуна, я слышал и «эссхол» и «год-дэмит», еще до того, как узнал значение этих слов.
Вероятно, уверенность в себе породила в Рудяке еще один талант –  в командировках мы всегда останавливались в лучших гостиницах.    Администраторы сламывались на заявлении: «Я – лейтенант американской армии Рудяк. Принесете мне в номер свежие газеты и разбудите ровно в семь утра. В девять у меня встреча с первым секретарем».
   На этой фразе нам вручали ключи от номера. Если Рудяк был в ударе, нас могли угостить ужином. И нас ни разу не спросили, с каким именно секретарем собирался встретиться важный постоялец.
   Подготовка к очередному празднику Победы, охватившая всю страну, консулась и моего подчиненного.
   – Марк, – важно доложил мне Рудяк, – меня пригласили в Москву на встречу ветеранов Второй Мировой войны.
– С нашей стороны или с американской? – поинтересовался я.
   – К чему этот сарказм? – пристыдил он меня. – Вы же не Гриншпун!
   – Так поезжайте, со своими повидаетесь.
   Рудяк серьезно посмотрел на меня.
  – Вы думаете? Я бы поехал, но они должны дать мне хорошие командировочные и купить билеты на праздничный концерт. Как-никак, а я ветеран двух армий.
   Он сказал это тем же безапелляционным тоном, каким говорил с   администраторами гостиниц.        
   – Через две недели Рудяк заговорщицки сообщил мне:
   – Все в порядке. Сам президент подписал письмо!
– Какой президент?!
   – Марк, вы же толковый человек, что тут не понимать? В настоящий момент я знаю только одного президента – Рейгана.
   – Он будет в Москве?!
   – Тихо! Пока об этом известно только узкому кругу.
Из Москвы Рудяк вернулся в красивой шляпе и роскошном светлом плаще.
– На валюту взял, – вальяжно доложил он.
   Заслышав про валюту, Гриншпун снял очки и внимательно посмотрел на Рудяка, словно хотел выяснить – не пора ли вернуть того в Сибирь. Но теперь явным препятствием этому намерению были Орден Великой Отечественной войны на лацкане нового костюма сотрудника и не менее яркая медаль на колодке с цветами американского флага.
   – Награда нашла героя, – довольно сказал Рудяк.
   В отделе повисла неловкая тишина.
   – Удостоверения прилагаются, – добавил Рудяк и протянул мне новенькую корочку с золотым американским гербом.
   В документе значилось, что мой подчиненный Яков-Джон Рудяк возведен в чин капитана запаса Американской армии.
   – Поздравляю, – я пожал ему руку.
   – Вы не видели, как меня поздравлял Рейган, – ответил Рудяк. – Специально для нашей встречи он выучил еще один русский анекдот, довольно таки пошлый. Я ему ответил одесским. Он смеялся, как ребенок! Представляете, он еще не забыл идиш! Вы, конечно, можете мне не верить, но он же наполовину аид, а какой аид не любит Одессу?! Спросил, между прочим, где я работаю. Я сказал, что у Гриншпуна в «Гипрошпроте». Он сказал, что такого не знает, но, как вежливый человек, просил передать привет всему коллективу!
    Рудяк повернулся к аудитории, чтобы проверить реакцию. На лучшую он рассчитывать не мог – его слушали с широко раскрытыми ртами.
   – А в гости он вас не приглашал? – спросил я.
   – Приглашал, конечно. Я обещал подумать. Слушайте, здесь столько дел. Скоро вторую очередь завода надо запускать. Люди хотят шпроты.
Не знаю выбрался ли в Америку Яков-Джон Рудяк, но он успел проводить туда меня. На вокзале, оглянувшись по сторонам, он тихо предложил мне взять в дорогу остававшиеся у него двадцать долларов.
   В Америке я вспомнил о нем быстрее, чем мог предполагать. В офисе иммиграции и натурализации мои документы заполнял пожилой клерк. На стене его заваленного папками кабинета висело несколько военных фотографий. На одной он был снят с советскими солдатами – видимо в апреле-мае 45-го. Я подошел поближе, чтобы рассмотреть ее. Одно из лиц – в лихо заломленной пилотке – не узнать было невозможно. Это был молодой Рудяк.
   Оценив выражение моего лица, клерк спросил:
   – Know this guy?
   Я закивал.
   – Yes! I know him. Rudyak! I worked with him for five years!
   – It’s a small world! – улыбнулся клерк и добавил:
   – You wouldn't believe it!

 

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia