журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2017, №2

Вячеслав ГУРЕВИЧ
Дельфт

 
2017
 
  №1 №2  
 
2016
 
№1 №2 №3 №4

Вячеслав Гуревич родился в Харькове. Писатель, переводчик. Живет в Северной Каролине. На английском написаны и изданы: "Travels with Dubinsky and Clive" (Viking, 1987), "From Lenin to Lennon" (Harcourt Brace, 1991). Рассказ "Дельфт" взят из книги "От тюрьмы до кибуца", выпущенной в 2017 г. Печатается с сокращениями.

 

   В голландском Дельфте я жил в симпатичном bed’n’breakfast в 10 минутах ходьбы от станции. Хозяева были отменные – Йооп и Анке; завтрак обильный, комната чистая, и кроме меня, других жильцов не было.
Кажется была суббота. Спускаюсь на завтрак, а за столом сидит просто гигантских размеров человек, эдакий Куинбус Флестрин, румяный на грани краснорожести. Судя по тону беседы с хозяевами, родич-знакомый, а не постоялец. Слово за слово... Оказалось, что Франц из Гента. Особенно рассиживаться не хотелось, предстоял долгий туристский день с Гаагой и побережьем. Но некоторые вещи утаить невозможно.
   – Так Вы из России? Прывэт!
   И понеслась...
   Оказывается Франц провел долгую и плодотворную карьеру в силовых ведомствах. Начал в Бельгии, но вскоре притерся то ли к Интерполу, то ли к Европолу. Он говорил со мной на англо-голландском винегрете, хотя его голландский звучал как английский, а английский как фламандский, плюс он еще подбрасывал русские словечки. В общем, заморил он меня быстро, но я вычислил, что он проводил большую часть времени в инспекциях военно-морских баз.
   Забавность его изложения заключалась в основном в триумфально-бюрократическом тоне:
   – Ну, вот приезжаю я в Триест/Пирей... Ну, там начальник базы ко мне с таки-и-им уважением... Всё-о-о выставляет чин-чинарем, виски-коньяк, показывает что и как... А там в это время российская/американская эскадра... Ну, они тоже с таки-и-им уважением, все показывают, все «месье да сэр»... И это мне! Простому парню из Гента! Фсе! Конец фильма! – заявлял он с предовольнейшим видом. – Так говорил наш русский преподаватель: «Фсе! Конец фильма!»
   В общем, дослужился славный гентский хлопец, жизнь удалась! Жму руку, откланиваюсь: Very nice meeting.
   – А как ваша фамилия?
   – Гуревич.
   Крупный план. Стоп-кадр.
   – Гурэвыч... Гурэвыч... Мыкоян и Гурэвыч?!
   Глотаю.
   – Ну, вообще-то…
   – Это же... Это же...
   Я забыл упомянуть присутствовавшую рядом жену моего собеседника, тихую фламандскую женщину усталого вида, которая в этот момент оперативно открыла сумочку и достала таблетку
Франц помахал ей – ничего, все путем – и обратился ко мне:
   – Я очен корошо знает советский авиаций. Як, Илушин... Но Мыкоян и Гурэвыч    – МыГ – это есть лутший! Of all times! – Выдохнул. – И Вы – родственники?
   Я поднялся.
   – Ну, я пойду... Сами понимаете...
   Потому что вслух о таких контактах нельзя. По услышании сжечь. И заесть голландским сыром. И запить Хайнекеном.
   – Вам спасибо. Извините, если что не так... – Он опять бурно задышал, цвет лица опять сгустился и – глаза! Повлажнели! Носом зашмыгал!
   – Я никогда не думал, что здесь в Дельфте, я – скромный бельгийский коп... Что с родственником Микаэл Иосифович, я правильно сказал?
   Жена с таблеткой мне:
   – Вы извините, он такой emotioneel, когда о самолетах.
   – Ладно, что уж там, – бормочу, а сам с ужасом думаю: что сказать, как разрулить? Повиниться в однофамильности? Еще хуже будет. Я, можно сказать, made his day. Вся его жизнь распалась на две половинки: до встречи с Гурэвычем и после. И какая, в конце концов, разница, – родственник я Михаилу Иосифовичу или нет?
   Пожал я ему руку крепко, по-мужски. Надеюсь, что не менее крепко, чем командир базы НАТО.
   Подумал: может, обнять? Нет, это уже слишком, не переживет. И так бордовее некуда.
   Как я уже упоминал, хозяева пансиона относились ко мне хорошо. Не знаю, как они расценили мою беседу с Францем и что им там Франц понарассказал, но на следующее утро они со мной обращались как с наследным принцем.
   – Мы так вам признательны, что вы поговорили с Францем, – бормотала Анке, наливая кофе. – Помните? Вчерашний кузен Йоопа из Гента? Он помешан на самолетах. И вы были так терпеливы.
   – Жаль, я ему не мог больше рассказать...
   – Ну, что вы! – Йооп поднял руку предупреждающе. – Мы в Голландии понимаем, что такое «секрет». Может, внешне мы похожи на таких, знаете, которые порхают, но, уверяю вас, мы умеем хранить секреты.
   – У меня отец был в Сопротивлении, – добавила Анке тихо, но твердо.
   Этому конца не будет. Я встал.
   – Мне, правда, пора.
   – Разумеется! – сказали они хором. – У нас столько всего смотреть. Но вам не нужно волноваться насчет утечки информации. Видите ли... – Йооп замялся. – Как бы это сказать... То, что Франц вам рассказал насчет работы в Интерполе – немножко преувеличено.
   Анке закивала печально.
   – Он никуда не ездил, ни в какие Сицилии.
   – Он всю жизнь прослужил обычным полицейским.
   – Он пытался выучить русский...
   – Нам, конечно, следовало сказать ему, чтобы он прекратил сочинять. Но, все-таки, родня. И он очень болен. Всю ночь не спал. Ему было так стыдно...
Я был как теннисный судья на парном матче, где мячик скачет через сетку туда-сюда со скоростью звука. Бам! Бам!
  – Мы просто не хотели, чтобы у вас создалось неправильное впечатление.    Извините, пожалуйста.
   – Но ведь никто не пострадал, так?
   – Это так, но голландцы, как правило, всегда говорят правду. – Йооп звучал почти торжественно – Мы не хотим, чтобы вы плохо думали о Голландии.
   – Даже если Франц живет в Бельгии, – добавила Анке. – Давайте я вам сэндвичей сделаю.
   – Очень хорошая идея. – Йооп закивал. – Сегодня воскресенье, многие места могут быть закрыты, а вам столько ходить, вы проголодаетесь.
   – Вам понравился прошутто, да? – нож Анке ходил туда-сюда. – И с сыром! Это местный, «диаманте орбель», такого в Америке нет.
   – Анке, прекрати! – Йооп нахмурился. – В Америке все есть. Я там был в 2001 году.
   – И чуть-чуть горчички, да? – Анке и вправду было легче работать, чем извиняться. – К этому прошутто буквально пару мазков дижонской, так?
   Крохотные бутербродики, прямо как на подносе у официанта, выскакивали у нее из рук. Откуда-то взялась белая картонная коробочка. Я стоял, завороженный. Вот-вот Йооп достанет еще белую ленточку, и куда мне с ней?
   – Большое спасибо, – сказал я. – Dankuwel.
   Я шагал на станцию вдоль старого канала с обычными смешанные чувствами, но когда они у меня были в чистом виде? Франц врал об Интерполе, я не сказал правды об отсутствии связей со знаменитым Гурэвычем. Теперь в моей голове изящные Анке бутербродики немного горчили. Они казались формой взятки, которой я должен был стыдиться. Вот почему я в этой жизни никогда ничего не достиг, думал я, и чем больше я об этом думал, тем больше горчили бутербродики. Дижонская вдруг прошибала почище мексиканской – я продался за 100 грамм прошутто! Хотя кого и что именно я продал? И, тем не менее, рюкзак казался непривычно тяжелым. Надо было скорее дойти до станции и употребить хотя бы его содержимого, чтобы облегчить эту непосильную ношу.
   Я дошел и употребил. Под «Гролш» прошло нормально, какая еще горечь... Как с белых яблонь дым!

Сайт автора

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia