журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2017, №1

Александр СТОЛЯРОВ
Соня и семинарист

 
2017
 
   
 
2016
 
№1 №2 №3 №4

---«Зонтик моей любимой все время ломался: то спица, то кнопка, то пружина, а я чинил». А? Как вам такое начало литературы? – присаживается за мой стол господин с крючковатым носом и остатками седых кудрей на голове. – Вы позволите, господин писатель, я процитирую дальше? – ставит он на стол графин и две рюмки. – «Моим неумелым ремонтом она оставалась довольна. – Ну вот, видишь, – говорила она, – теперь он совсем как новый. Я смущался. Она смеялась, садилась к окну, укладывая локти на подоконник и подпирая головку ладонями (вот тут мне не очень нравится, а ведь это о моей дочери), серьезным тоном произносила: «Мы будем ждать дождя, чтобы пойти гулять». Но разве мы не можем пойти гулять без дождя? – спрашивал я. Она смотрела на меня недоуменно: «Зачем тогда было чинить зонт?»
---– Вот именно, спрашиваю я вас: «Зачем чинить зонт, если не ждешь дождя?» Бессмысленно. Моя Соня – гений. А он – так, пописывающий семинарист, думал я. Соне тогда было тринадцать. Но и он тоже не был безнадежен. Что он выделывал с этим зонтом! Он придумывал истории, и зонт в его руках превращался в корабль, в колыбель, в ружье для солдата, в лопату, в трость для старика, в конце концов, просто в зонт для влюбленных. Да, я утверждаю, что он был влюблен, иначе откуда столько вдохновения? А Соня? Соня позволяла себя любить. Вся в покойницу мать. Еврейская женщина вообще загадка, Соня была загадкой даже для меня. Может быть, эта тайна в ней и притягивала его в наш дом.
---Я – иллюстратор. Нет-нет, не художник: творить из ничего – это не для меня. Образы я беру из чужих творений. Хорошо, если это классика, современные писатели бездарны, простите, я не читал ваших произведений, но из этого юноши мог бы выйти литератор. «Зонтик моей любимой все время ломался…» В этом есть что-то… хрупкое. «Я вас любил безмолвно, безнадежно, то робостью, то ревностью томим…» Да, это не Пушкин, но это литература. У меня есть вкус. Если вам нужно отличить настоящее от подделки, идите к еврею. Конечно, если это не касается еврейского вопроса. Ортодокс скажет вам, что все касается еврейского вопроса. Что ж, он  по-своему прав. Но для того, чтобы быть ортодоксом, нужно иметь капитал. У меня его нет. Мой дед был сапожником здесь на Подоле, прямо на Контрактовой площади. Мой отец прошел вторую мировую войну от Киева до Берлина. Ему повезло: все остальные попали в Бабий Яр. Впрочем, не все. Есть евреи и евреи. Вы русский, сейчас вас ненавидят больше, чем евреев. Во всех бедах этой страны сейчас виноваты русские. Если случится второй Бабий Яр, он будет для русских, но за пулеметами опять будут украинские полицаи. Мой отец вернулся с войны с вещмешком, в котором была одна банка тушенки и американские галеты. Но я знал другого еврея, он привез с фронта три товарных вагона трофеев. Его внук теперь олигарх. Другие евреи и другие русские. Они переделывают мир под себя, вовлекая в это население. А мой отец хотел тихого еврейского счастья. Он тоже стал сапожником. Он делал лучшие башмаки в Киеве. Ручная работа, это кое-что значит.
---А Соня рисовала. Сначала так: герань на подоконнике, пейзаж за окном, мой портрет. Получалось мило. Семинариста она тоже нарисовала. «Пришла пора, она влюбилась», – это тоже Пушкин. Соня влюбилась в семинариста! «Крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность». Это «Песнь песней». Да, я ревновал. Он гой, Соня, мальчик из западно-украинского села, для него Киев – уже карьера, и он православный.
---Она крестилась. Думаете, назло мне? Нет, это была ее первая жертва. Вы скажете – расчет и будете правы: в женской жертве всегда есть расчет. А девочке уже четырнадцать. Она стала писать иконы. Стиль ДРЖ, так она называла – древне-русская живопись. Очень хорошие и очень основательно. Доски, левкас, пигменты она растирала сама, сама золотила и сдавала в церковные лавочки. Это грабеж! Накрутка – двести процентов, приходится сдавать по ничтожной цене. У православных нет уважения к творцу пока он жив. Его уничижают, определяя это как смирение.
---Как она ждала его похвалы, как гордилась: «Ему понравилось, папа, ему очень понравилось!» Ну и что, что он не еврей? Она его любит и наблюдать ее любовь было мое странное удовольствие. Собака лижет пилу, ей больно, но вкус крови приятен. Они даже не целовались. Он приносил ей книги по богословию: катафатическое, апофатическое. Лично я склоняюсь ко второму: Бог есть ничто и все одновременно. Но по-моему «Песнь песней» все таки очень эротическое произведение, эротика девственников. «О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста. Округление бедер твоих, как ожерелье, дело искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино, чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями. Этот стан твой похож на пальму, и груди твои – на виноградные кисти, подумал я; влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее и груди твои были бы вместо кистей винограда». Нет, – убеждали они меня, – тут все символы. Может быть, может быть. После смерти жены другой женщины у меня не было. Зачем? Но все-таки мне кажется в эротике я разбираюсь. Соня сформировалась рано, еврейские женщины торопятся. И он тоже ничего, несколько простоват, но… Я все ждал, когда природа возьмет свое? Долго ждал, почти год. Бедный мальчик. Одно время я даже задумался, не гей ли он? Знаете, семинария, мужское окружение, разговоры. Про католиков вон сколько пишут. Тоже христиане.
---Ближе к концу обучения юноша затосковал. Оказывается, перед выпуском им предлагают  выбор: либо в монахи, либо в женатое духовенство. Монах – это перспектива стать, если не патриархом, то епископом вполне, а так – нищий деревенский приход, матушка еврейка и куча детей евреев. Это в украинской деревне-то. Странный выбор изначально, согласитесь: любовь к Богу или любовь к женщине. Разве Бог не дал человеку женщину, чтобы он был не один? И что у Бога за радость от любви одиноких? Его Богу нужна была новая жертва.
---И моя девочка это сделала. Да-да, у них это случилось. Я понял по ее счастливым глазам. Юноша глаза прятал. Вот тогда он и написал этот рассказ: «Зонтик моей любимой все время ломался: то спица, то кнопка, то пружина, а я чинил…» Здесь все символы. Моя девочка «Кобылица в колеснице фараоновой» сияла, как лампочка. Она была счастлива. Они были счастливы. От меня они отдалились. Я почувствовал старость. Евреи рано стареют. Но знаете, я стал мечтать: они поженятся, родят мне внуков, столько хороших огорчений и радостей впереди.
---И вдруг семинарист исчез. День, второй, неделя. Соня спала с лица. Как-то в воскресенье, рано утром в платке, в длинной юбке, уходит. Зонтик взяла, вот этот. Хотя было сухо, как сегодня. «Ты куда, Сонечка?» –  спрашиваю. «В Лавру на литургию, папа». Вернулась вечером, тихая такая. Ничего не говорила, даже чай не пила. Перед сном поцеловала, как обычно, и все. Нет, не все. Еще молилась, долго, я подглядывал. Стояла на коленях в своей комнатке, лампаду зажгла. И все. Все. Утром моя девочка была мертва. Это была ее последняя жертва.
---Отпевать ее отказались. Юноша приходил, до похорон, выразил соболезнование. Я поблагодарил. О, Господи. В лице у него была уже какая-то отрешенность, монашеская, наверное. Моя девочка сделала выбор за него. Моя девочка… «Зонтик моей любимой все время ломался…» Вот так, значит…
Сегодня годовщина. Я сегодня в Лавру ходил, помянуть, А куда еще?  Зонтик вот взял. Хотя обещали «сухо». На службе юношу видел, весь в золотом, иерей уже, епископу сослужил. Я так и не понял, узнал он меня или нет. Лицом вдохновенный весь. А я ведь не специально напротив встал, так вышло. Если Бог есть любовь, то как же ради Бога отвергать любовь ниспосланную Им? Как? Не понимаю.
---Он наполняет рюмки:
---– Давайте помянем. Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Софии.
---Мы пьем, не чокаясь.
---– А знаете… – говорит он и вдруг хихикает. – Знаете… – смех душит его и не дает договорить. – Знаете, епископ у них тоже был еврей, – и он разражается хохотом. Я понимаю, что это истерика, но смех его так заразителен, что и сам не могу удержаться. Я вдруг тоже смеюсь, смеются все в нашей рюмочной, мы сотрясаемся от хохота, мы хохочем над собой, над нашими страданиями, над миром и его верой, над самим Господом Богом.

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia