журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2017, №1

Ася ДАТНОВА
Хельхейм

 
2016
 
№1 №2 №3 №4
 
2017
 
     
       

 – Я писатель-вегетарианец, –  сказал он, и Эмма была вынуждена посмотреть на него. Она не любила, когда кто-нибудь нарушал тишину. Кроме чаек.
После обеда она шла на залив или к морю. Залив был темным и спокойным, но беспокойными были дюны по дороге к нему. Незаметно для глаза они двигались с большой скоростью, сдвигались пески, за день стирая следы, и над горбами дюн стояло растушеванное сияние. Залив таял в тумане, сливался с небом и терял горизонт, так что сидя на высокой дюне, она видела впереди туманное ничто. Море металось, много раз на дню меняло настроение, и даже сейчас, в розовом, закатном штиле, виделся будущий шторм. Собираясь дома, она прикидывала, хочется ли ей сегодня больше на залив или на море.
Она проходила вдоль моря километра три, четыре, слушая, как песок посвистывает под башмаками, садилась у старого бакена, выброшенного на берег, насквозь ржавого, и слушала, как ветер бьется в нем. Прислонялась спиной к круто поднимавшемуся берегу над пляжем, но ветер находил ее и там, и она быстро замерзала, хотя всегда брала с собой термос с чаем и коньяком. Подбирала плоские камешки, которые рассеянно выпускала из рук по дороге обратно. Один раз нашла бутылку с письмом –  “Привет”, –  писали поляки с косы Хель.
В осенний и весенний несезон море было свободно от туристов, и пляжи принадлежали ей –  после штормов с юго-восточным ветром ковырялись поутру в древесном хламе сборщики янтаря, или за день проходил человек с собакой, пара рыбаков стояли в непромокаемых костюмах в воде. Никто не заговаривал с ней. В это время в пейзаже не было никакого цвета, сверху серое небо, снизу серый песок с бесцветной щетиной колючей травы или кустарника. Не было контраста между временами года, жизнью и смертью, не было и времени, только пространство.

Этот спустился с берега, осыпая песок, замер, посмотрев на море, словно ожидал увидеть нечто другое, а заметив Эмму, обрадовался и поспешил к ней быстрым шагом –  будто вышел на берег моря именно затем, чтобы встретить кого-то. Она отвернулась и стала смотреть на горизонт, надеясь, что человек исчезнет. Подойдя, он встал с другой стороны бакена, сопя и отдуваясь, не решаясь заговорить с ней, потому что не встретил ее взгляда или приветственного кивка. Он стал ходить вокруг, протаптывая полумесяцы в песке, и она слышала его спиной. Потом наконец остановился у нее за плечом и не выдержал, обращаясь как бы к морю, а не к Эмме:
– Я писатель-вегетарианец, –  вот, что он сказал.
Эмма поправила съехавший на лоб берет и ответила холодно, но не слишком, как от плюс двух до минус двух при северном ветре.
– Меня не интересует вегетарианство, –  и, подумав, на всякий случай добавила: –  и тексты.
Он вздохнул, как морж в зоопарке, прежде чем скрыться под водой. В нем было что-то от ржавого бакена. Краем глаза Эмма видела его варежки –  шерстяные, белые, в красную елочку, как детские, только большие. Турист.
– Я не могу, понимаете, –  бормотал он, –  я специально приехал, и все равно не могу.
– Вы приехали к нам поработать?
– Ну да, разумеется, в несезон! –  она пожалела, что откликнулась, так как он тут же плюхнулся рядом с ней, задев ее бедром, и повозился, устраивая зад в песке, как птица в гнезде. –  Тихо, никто не мешает.
– Да, в основном.
Она повернула лицо почти на четверть, так что стало видно размытое пятно красного лица, шапку с помпоном и рыжеватую щетину. На вегетарианца он был похож не очень –  скорее на поедателя всего по-настоящему жирного, сочного, с ароматом костра. Во фляжке у него, конечно, виски. Отвинтил горлышко, и ветер засвистал во фляге утешительную, немного печальную мелодию. Он уловил ее сомнения, потому что с охотой прояснил.
– Не могу написать убийство.
– О.
– Да. Но я обожаю детективы. Читаю их запоем с детства и… И смотрю… И, вообще-то, раньше я и сам их писал. Запросто. С удовольствием. И вот придумал роман. Детали, логика расследования, улики, психология –  все мне очень нравится. Я к ним стремлюсь. Только бы дорваться до этого куска. Одна проблема. Прежде чем к ним приступить, надо убить первую жертву. А я не могу, не могу и все. Ну, и все…
– Почему?
Вопрос вообще-то был глупым, ответ она знала. Сойдет за вежливость.
– Я… –  этот факт его смущал. –  Ясно себе все представляю. Что чувствовала жертва. Все время, пока была жива. И… не хочу.
Теперь пришла очередь Эммы вздохнуть. Они помолчали.
– Убейте меня, –  предложила Эмма.
Он даже отодвинулся, дав ей наконец пространство.
– Послушайте, это идея, –  успокоила Эмма.

Она перестала рисовать уже давно, хотя до сих пор носила с собой на прогулки пару шершавых листов и угольную палочку. Порой она проходила мимо мертвой чайки со втоптанными волной в песок перьями, создающими вокруг скелетика красивый геометрический узор. Или видела тушу кабана, уже вздутую, с выклеванными глазами. Тогда она останавливалась и думала, и остро разглядывала детали, но так ни разу не решилась нарисовать даже их.
Все, кого она рисовала, умирали. Это началось не сразу, но в какой-то момент. В поселке это поняли раньше. Она приходила, набрасывала несколько линий –  плечо, ключица, завиток –  растирала пальцем, и вскоре человек умирал. С ней перестали говорить, прятались, когда она шла по улице с планшетом, но запретить ей рисовать не могли. Когда сгорела часть леса –  та, что до сих пор портит ей настроение по дороге к морю обугленными стволами, погибли косули, птицы –  она решила перестать, согласившись с общим мнением. Возможно, у нее просто было чутье на погибель, но кто знает, лучше не рисковать. С тех пор прошло много времени, глаза уже видели не так зорко.

 – Я совершенно не согласен, –  раскричался турист, –  это какая-то ерунда. Давайте поступим так. Нарисуйте меня. Прямо вот сейчас. Тогда я вас убью. И покончим с этим. Дать вам ручку?
– У меня есть.
Она открыла холщовую сумку и достала папку, подумав, отобрала песочный лист с крупным зерном. Не спеша прикрепила его к планшету, расправила. Длинно заточила сепиевый карандаш. И только после этого взглянула прямо на собеседника, и больше уже глаз с него не спускала. Его глаза были голубыми, а щеки кирпичными, и дрожали. Как все тучные мужчины, пропорциями он был похож на ребенка, укутанного для холодной погоды. Он сдвинул куцые брови, достал блокнот и стал что-то в него вписывать, вращая глазами –  Эмма так и ждала, что он высунет язык, или погрызет кончик ручки. Бог знает, спустя столько лет, что получится, может быть, ничего. Он выйдет совершенно не похож, подумала она и стала наносить мелкие косые штрихи, как зыбь от ветра по песку.
И тут они оба исчезли.
И мир исчез. Но оба они остались.

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia