журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2016, №4

Александр СТОЛЯРОВ
Педагог

№1 №2 №3 №4

---Сценарист Иван Герасимов по прозвищу Муму появляется в заведении перед самым закрытием. На протестующий жест бармена он отзывается громогласно: «Ястие и питие», и повелительно указует перстом на свободный столик.
Последнее его посещение определенно указывало на запой, однако причесанный и чистый и, что удивительнее, трезвый Муму всем своим видом противоречит нашим предположениям. Расположившись в углу,  не обращая на нас никакого внимания, он вперяет взгляд в стол.
---– Ваш заказ! – объявляет официант.
---– Что? – поднимает голову Герасимов.
---– Кушать подано, Иван Николаевич!
---И официант располагает перед Муму стопку и бутерброд на блюдечке.
---– Мы знакомы?
---– Я учился у Вас два курса, не помните?
---– А-а-а, – Герасимов с рюмкой в руке раздумывает: выпить ли ему или соответствовать образу педагога.
---– Артюхин, – выручает его официант. – Да вы пейте, пейте.
---Герасимов выпивает и на лице у него появляется радостная детская улыбка.
---– Артюхин! – восклицает он, – студент мой самолучший!
---И троекратно целует официанта. Мы, предчувствуя развлечение, наперебой заказываем водки и пива.
---– Садись, Артюхин! – приказывает Иван Николаевич, – ну как ты?
---– Нормально.
---– Пишешь?
---– Нет.
---– Как же так, Артюхин? У тебя у единственного был талант. Кстати, ты почему ушел?
---– Почему? – официант поднимает холодные глаза на Герасимова.
---– Ну, меня ..., – не выдерживает его взгляд Муму, – в общем я тоже потом ушел. Бездарный институт. Принеси-ка еще водочки и себе возьми, я угощаю.
---Герасимов с гордостью провожает взглядом официанта и на все заведение объявляет,
---– Мой лучший студент!
---Мы аплодируем. Закрытие заведения откладывается. Вооружившись полной рюмкой, сценарист Герасимов насильно усаживает своего бывшего студента за столик, встает и, прокашлявшись, обращается к нам с речью:
---– Да, господа, сценарист-неудачник, склонный к запоям Иван Герасимов, прозванный за это вами Муму, был педагогом и мастером курса. Я обучал молодое поколение наиважнейшему предмету – драматургии! И как обучал! Артюхин, вы помните мою первую лекцию?
---– Как же, вы начали от Рождества Христова, – отвечает официант со странной улыбкой.
---– Вот, помнит! – торжествует Герасимов, – Христос – основа драматургии. И путь на Голгофу – единственно верный сюжет русской литературы. О, видели бы вы меня, господа, лет десять назад.
---– Двенадцать, – неожиданно поправляет его Артюхин.
---– Что?
---– Двенадцать лет назад, Иван Николаевич.
---Что-то в его интонации настораживает нас, но Герасимов, чувствуя былое вдохновение, уже не может остановиться.
---– Двенадцать лет назад на мои лекции рвались все курсы: сценаристы, режиссеры, операторы... Студентки плакали в финале. Мне аплодировали. С какой страстью я вливал в юные умы законы драмы, комедии и трагедии. Студент Артюхин, что такое эпизод?
---– Плюс-минус, смена знака.
---– Отлично! Видите? Только что перед вами сидел за угловым столиком пьяница Муму, достойный в лучшем случае вашего сожаления и пренебрежения публики. А сейчас вы слушаете речь талантливого педагога и вы уже восхищаетесь мной. Прошлое, как Христос, воскресло. Прошлое – бог драматургии, а драматургия без православия – вид бесноватости. И все вокруг бесноватые. Вы – бесноватые, потому что вы отвергли веру! Анафема всем вам! – восклицает Герасимов и лихо опрокидывает рюмку.
---Мы аплодируем, кое-кто кричит: «Браво!». Муму, торжествуя, оглядывается на бывшего студента, тот закуривает и мы замечаем, что руки у него дрожат. Аплодисменты стихают. «Спаси его, Господи», – выдыхает бармен. Герасимов, кажется, и сам понял, что перегнул палку. Он сжимает в кулаке свою ортодоксальную бороду, на мгновение задумывается и, сменив тон обличения на повествовательный, продолжает:
---– Я сегодня вернулся из Крыма. Мне пришло письмо.
---Он достает из кармана мятый листок, разворачивает и читает:
---«Уважаемый Иван Николаевич. Наш монастырь собирается снять игровой фильм, где главными были бы православные ценности. Мы с настоятелем и батюшкой Серафимом набросали приблизительный план, но нам необходим профессиональный сценарист. Не поможете ли Вы, со своим огромным опытом в кино, нам со сценарием? Приезжайте, дорогу оплатим. Заявку прилагаем». Читаю синопсис – чушь собачья. Герои – семейная пара, ведут антисоциальный образ жизни: пьют, гуляют. Бездетная жена, изгнанная мужем, приходит в монастырь, осознает величие православной веры и меняет короткую юбку на длинную. Муж, глядя на ее смиренный облик, бросает пить. Пара воссоединяется, по молитвам всей братии у них рождается чадо и его крестят «Во имя Отца и Сына и Святага Духа» в священной купели монастыря. Аллилуйя! Уверуйте в нашего Господа и он обеспечит вам процветание! Явное драматургическое бессилие. Бросаю все и еду на «временно оккупированную территорию». В мыслях рисую проповедь истинной драматургии, в которой сораспяться Христу – цель неудачливых персонажей и Голгофа – апофеоз сценария будущего фильма. Адам и Ева возвращаются в рай. Трудности перехода границы не стану долго описывать. Жара, ветер, пыль, гнилой Сиваш, таблички вдоль дороги: «Увага, прохид заборонено! Мины». Беспредел татар: все через них и все за мзду. Мужчины в шортах и майках, полуобнаженные женщины с чемоданами бредущие между огороженных колючей проволокой заборов, вдруг все это показалось мне метафорой нашей сегодняшней войны. Беженцы эвакуируются на курорт. Мы здесь в «Рюмочной» на той же войне и, я уверен, если мы услышим канонаду, то начнем пить «за перелет и недолет». Мы здесь также нелепы, как и курортники на границе. Нам не хватает человека в камуфляже и с автоматом на входе. Но и это ничего не изменит. Мы беспечны как дети… Даже, если нас будут вызывать по одному на расстрел, оставшиеся будут пить за здоровье обреченного. Но обречены мы все. Мы не способны осознать эту войну, да это и невозможно. Потому что война это абсурд. В ней нет логики. Но и в нашей жизни уже давно нет логики. Война естественное продолжение нашей абсурдной прошлой жизни. Но мы продолжаем лгать себе, мы притворяемся разумными, хотя давно сошли с ума. Наша армия убивает нас за наши деньги, мы заказчики и жертвы одновременно у мобилизованных и добровольных киллеров. Это ненормально. Что нас остановит? Сами мы не способны опомниться. Мы больны и неизлечимы. Человек, в той очереди на границе на чистом русском языке убеждал меня, что Россию надо уничтожить и забыть. Он ехал отдыхать в Крым. На мой вопрос о языке, он  сказал,  "русский мы оставим себе как трофей". Ну, Бог с ним. В монастырь приезжаю к вечерне. Исповедаюсь. В пятницу утром яичницу лопал, каюсь, отче. А вот то, что с верой творят, простить не могу. Владыки, архиереи самостийности жаждут, на АТО благословляют, веру в идеологию превращают… Батюшка вздыхает, да все про левую щеку говорит. Соглашаюсь, смиряюсь, ночую в монастырской гостинице, утром причащаюсь Святых Тайн, в душе благодать и тут ко мне подходит девица. Молодая, стройная, светловолосая, голубоглазая красавица. Представляется менеджером, это в мужском-то монастыре. И это, оказывается она меня вызвала. В паломническую трапезную ведет, кофе с пирожными угощает, мой талант нахваливает. А я, дурак, сходу и вываливаю, что заявка их дрянь, бесталанная, а талант это благодать Божья, значит безблагодатна и, следовательно, к вере православной отношения не имеет. Девушка в ответ мне ровным голосом, что не о вере речь, о живых людях, их надо к конкретному монастырю привести.
---– Пиар нужен? – спрашиваю.
---– Вот именно.
---– Да по вашей заявке получается, что поверь в Бога и получишь пряник.
---– Хоть бы и так. Наша цель  монастырь паломниками наполнить, а там к ним и вера придет.
---– Вера, – убеждаю, – дар, как и житейская наша любовь, только огромна и непостижима. Вот, вы, милая, тоже любите, наверное, какого-нибудь мужчину и это чудесно.
---– Нет, – говорит вдруг мне она, да так жестко, – Я мужчин не люблю.
---Я в глаза ее глянул, а там холод, расчетливый  холод. У нее, как у менеджера, задача всего лишь освоить федеральный бюджет в сфере обслуживания. Да-да, монастырь это всего лишь сфера обслуживания государства. И подобные задачи она решает не впервые.
---– Нет,– говорю,– милая барышня, вы, мало того, что народ за дурака держите, вы еще и веру извращаете. Простите, вынужден откланяться.
---Она мне деньги сует, командировочные. И ведь я взял, от ведьмы взял. Что ж это, братцы, мы со своей верой творим? Если православие –  это путь к благосостоянию, то зачем Голгофа, зачем страдания апостолов, первых христиан, новомученников? Господи, вразуми.
---Глаза Герасимова наполнились слезами. Воистину мы видели страстотерпца, его готовность умереть за Христа не вызывала у нас сомнений. Проповедью своей, – а эта была проповедь, он приобщил нас к вере православной. Нам захотелось новой жизни, чистой, светлой, как в детстве. Мы, вдруг почувствовали всю мерзость  своего присутствия в «Рюмочной». Мы молчали. Кажется, кто-то тихо заплакал. И вдруг раздался громкий и ясный голос официанта Артюхина,
---– Иван Николаевич, вы спрашивали почему я из института ушел?
---– Спрашивал? – оглянулся на официанта Герасимов, – и что вы ответили?
---– Отвечаю. Вы однокурсницу мою Татьяну Сурепову помните?
---– Сурепову? Помню, я всех помню. А что?
---– Как что? Вы ее трахнули. Вашим языком говоря, сблудили со студенточкой. А я ее любил.
---– Ох ты, Господи. Это ж когда было.
---– Двенадцать лет назад.
---Чьи-то всхлипывания в заведении затихли и установилась звонкая тишина. Мы вдруг почувствовали себя будто в зале суда, где только что бывший студент Артюхин прокурорским голосом вынес смертный приговор  бывшему педагогу Герасимову за прелюбодеяние.
---– Я, брат, Артюхин, – просипел, прокашлялся и продолжил Герасимов, – в этом грехе давно покаялся.
---– Верю, Иван Николаевич.
---– Но, видно, этого недостаточно, – говорит Герасимов сам себе. Мы молчим.
---И тут вдруг случилась для нас полная неожиданность. Иван Герасимов опустился перед официантом на колени и произнес:
---– Прости меня, Артюхин, Христа ради прости.
---– А я в вашего Бога не верю, двенадцать лет уже как атеист, бесноватый по-вашему, – встает со стула Артюхин, берет со стола рюмку и блюдце, вторую вынимает из руки Герасимова и исчезает в служебном помещении.
---Мы молчим. Герасимов молчит. Пауза такая, что ни один актер не выдержит. Но, слава Богу, закашлялся кто-то, рюмкой звякнули, говор пошел. На Муму не глядим, стыдно. Он с колен встал, кошелек достал, хотел официанта позвать, но опомнился, на столе деньги оставил и вышел. Теперь точно в запой уйдет.

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia