журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2016, №4

Диана ИБРАГИМОВА
Молчание Авдотьи Ивановны

№1 №2 №3 №4

---Авдотья Ивановна была старой и угрюмой. А ещё она всегда молчала, и причин тому находилось множество. Если записать их в столбик, не хватит и рулона туалетной бумаги. Взять, к примеру, морщинистый рот без единого зуба. Не всякая дама, тем более такая чопорная, как Авдотья Ивановна, станет гордиться голыми челюстями. Я только диву давался, когда она жамкала ими яблоки и хлеб, размоченный в тёплом молоке. И жила на одной траве годами, не помирая от голода.
---Авдотью Ивановну много чего во мне не устраивало. Например, я любил выпить, а она не переносила запаха алкоголя, особенно его заключительной, перегарной стадии. А ещё я курил. И частенько горланил песни, закинув в поцарапанный видеомагнитофон кассету с караоке. От сигаретной вони старуха, сроду не державшая во рту ничего вреднее моркови, только морщилась, зато моё душераздирающее сопрано не на шутку её пугало.
---Увы. Для Авдотьи Ивановны я был худшим из возможных соседей, но жизнь заставила нас делить двухкомнатную хрущёвку. Я не собирался отсюда уходить, и немощная старушенция сумела бы избавиться от меня, разве что выпав из окна на проезжую часть. Если бы доползла, конечно. И умудрилась распахнуть створки. Вообще-то однажды у неё почти получилось свалиться. Не из-за меня, не подумайте. По слабоумию. С тех пор я взял за привычку трижды проверять задвижки после проветривания комнаты. Благо, ни нижние, ни тем более верхние Авдотья Ивановна отпереть не могла. Даже вряд ли сдвинула бы хоть на сантиметр. Слабенькая она.
---Вот зачем мне, молодому мужику, с ней возиться? Она мне не бабка, не мать. Да вообще никто. Почти вещь: шевелится еле-еле. И всё равно я думал. Заботился. Потому что больше не о ком. Лизка-то дурёха ушла от меня месяца два назад. Я всё ждал, а она не приходила. Видать, не нагулялась ещё.
---Очередным вечером я, Макар Петрович, свободный, самостоятельный мужчина, свободно и самостоятельно нажирался на последние полтыщи заначки. В квартире было шаром покати, но Лизкины закрутки – круглые, как носы клоунов, помидоры и сморщенные, как Авдотья Ивановна, огурцы – здорово выручали. Дым кольцами поднимался к потолку. Авдотья Ивановна некоторое время смотрела на меня с укором, поджав тонкие губы — выражала немой протест. Я молча бахнул кулаком по столу. Старуха мигом ушла к себе или в себя и больше не высовывалась.
---Не успел я налить вторую рюмку, как заколотил в дверь сосед с первого этажа. Я открыл без промедлений: уже знал, кого принесло. Толик-алкоголик — не просто рифма. Это образ жизни. Со своими, меж прочим, суперспособностями: водку Толик чуял на расстоянии и, если где-то случалась гулянка, был тут как тут. Но надо отдать ему должное, он являлся всегда при параде, гладко выбритый и в костюме чуть ни советских времён. Ну, и не с пустыми руками. Приносил всякое: то букет цветов, выдранных с клумбы у соседнего дома, то книжку, забытую кем-то на остановке, то банку компота. И всегда улыбался. Поздравления хорошие говорил. Был интеллигент и немного филолог. Немного, потому что дальше первого курса не проучился.
---— И как узнал, что я тут пью? — решил я сходу приподнять завесу тайны.
---— Так я, Макар Петрович, — затоптался он на пороге, — в окно-то гляжу, а там ты меж сугробов бредёшь. Понурый такой. И мысли мрачные на лице написаны. Хотел окликнуть, слышу: у тебя стекляшки в пакете звенят. Ну, дело ясное. Тоску заливаешь. Только ты неправильно это делаешь. Тоска просто так в водке не потонет, Макар Петрович. Надо мысли нехорошие выговаривать, а уж на их место беленькую лить. Дезинфицировать вроде как, чтобы новые не завелись. А со стенкой-то говорить не будешь. Вот я и пришёл по соседской дружбе. Колбаску принёс. Хорошая. Краковская!
---Я недоверчиво повёл бровью.
---— И откуда такое богатство?
---— Так я давеча соседушке нашей, Настасье Сергевне, сумки на десятый затащить помог. Она и угостила. Шут его знает, когда этот лифт починят.  
За неимением лучшего собутыльника, Толик был приглашён к столу.
---— А ты, я смотрю, всё один? — спросил он, присаживаясь и брезгливо отодвигая шкурки от высосанных мною помидоров.
---— Да не один. С Авдотьей Ивановной.
---Сосед то ли хрюкнул, то ли фыркнул.
---— Так и не забрала её Лизка твоя? Совесть бы поимела.
---— Да ну её, — отмахнулся я. — Пусть гуляет.
---— Это ты, Макар Петрович, неправильно, — возразил Толик, нарезая колбасу тоненькими, полупрозрачными кружочками. — Не надо всё ей с рук спускать. Пусть забирает и нянчится с ней сама. Ты-то тут причём?
---— Да не нужна она ей.
---— Вот те и Пушкин с Гоголем! А тебе, стало быть, нужнее нужного? Это ж сколько возни-то с ней! Корми, убирай, угождай. Ещё и купаешь, небось?
---— А куда деваться.
---— Куда-куда… Ну, пристрой её куда-нибудь.
---— Да не могу я. Жалко. Привык уже. Она меня дома ждёт, — я пожал плечами.
---— И откуда ж у ей мозги, чтобы тебя ждать? Она, может, и не знает, что ты пришёл-то, и кто ты вообще такой. Сколько бишь ей лет уже?
---— Да старая совсем.
---— Вот я и говорю. Ещё причины?
---— Ну… Успокаивает она меня.
---— На коленки кладёт и по голове гладит? Или речи утешительные толкает? — съязвил раззадорившийся Толик
---А, надо сказать, подвыпивши, он превращался в великого спорщика.
---— Не, — Я помотал головой, уже помутневшей от дезинфицирующего средства. — Ну она, знаешь, ме-е-едленная такая. Я вот с работы прихожу, там набегаюсь, а тут она. Ме-е-е-едленная. И успокаиваюсь.
---— Так ты же, Макар Петрович, прости за откровенность, с некоторых пор безработный, — напомнил Толик, которого мне сразу захотелось вышвырнуть из квартиры. — Чего тебе теперь успокаиваться-то? Эта причина тоже не в счёт.
Я, стиснув зубы, промолчал. Высосал последний помидор.
---— Ты вот в трудном финансовом положении находишься, и готовить-то тебе некому, — продолжал Толик. — А как мы, мужчины-одиночки, выживаем в таких случаях? Ролтон, макароны с маслом, гречка и сосиски. А то и просто хлеб с майонезом целыми днями жуём. И ничего. А ей вон то фруктов надо, то овощей, то салатов этих. И творог специальный, и кашу только холодную, а молоко только тёплое. Тебя послушать, так разоришься.
---— Да она и ест-то мало…
---— Мало, не мало, а на себя бы потратил, — отрезал Толик с видом знатока и опустошил очередную рюмку.
---Потом водка закончилась, и он ушёл, а я задумался. Задумался и обозлился.
Авдотья Ивановна выглянула из своей комнатушки. Уставилась на меня. Пора, мол, ужинать. Я обозрел похожий на помойку стол. Осоловелый взгляд задержался на одиноком перце, плавающем в рассоле. Это я в океане горьких слёз потонул. И никому-то я не нужен, и Авдотья Ивановна меня нисколько не любит. Только жрать ей подавай.
---Я уже собрался идти в магазин и купить на последние копейки какой-нибудь травы, но в голове так и крутился разговор с Толиком.
---— А вот хрен тебе! Жри, что дают! Ясно? Пусть Лизка твоя тебя кормит!
---Я откромсал кусок от Краковской, заведомо зная, что вредная старуха к нему даже не притронется. Авдотья Ивановна просто пялилась на меня. А я на неё. Смотрел-смотрел, и так мне тошно стало от её молчания и взгляда этого, и закопчённого потолка, и утопшего в рассоле перца, что я схватил куртку, обулся и выскочил из квартиры. Пошёл по друзьям и пропал дня на два. Очнулся только, когда кривозубый Николай невзначай спросил:
---— А что, жива твоя Авдотья Ивановна?
---— Жива, — буркнул я. — Чего ей не жить?
---— Да больно уж старая. Мало ли.
---Я резко и неприятно протрезвел. Понёсся домой сломя голову, даже не попрощался.
---Помидорные шкурки превратились в шелуху. Краковская сморщилась, потемнела, изошла жиром. Авдотья Ивановна из комнатушки не вышла. Обычно она всегда встречала меня, а в этот раз и носу не показала. Я испугался. Постучал. Ноль реакции.
---— Авдотья Ивановна! Выходи давай! Выходи, ну! Пришёл я!
---Постучал настойчивей.
---Наконец, она появилась. Всё такая же сморщенная и старая. И ничего мне не сказала. Не упрекнула. Только посмотрела внимательно, а я впервые понял, что взгляд у неё и не надменный вовсе, а несчастный.
---Вот тут-то Макар Петрович, свободный и самостоятельный мужчина, оказавшийся безответственным алкашом рангом ниже Толика, который носит женщинам тяжёлые сумки, почувствовал себя настоящей свиньёй.
---Авдотья Ивановна ведь беспомощная совсем. Ни попросить, ни отругать, ни пожаловаться никому не может. Сидит второй день голодная, а я себя жалею. Ясно теперь, почему Лизка перед уходом сказала, что нам детей заводить не стоит.
---Денег не было ни копейки. Пришлось сбегать в ближайший ломбард и заложить обручальное кольцо. Я его страшно ценил. Не пропивал до последнего. Всё думал, вот Лизка ко мне вернётся, а я без кольца. А тут взял и заложил.
Пока я шинковал зелень, Авдотья Ивановна с интересом наблюдала. Слушала мои извинения. Вытягивала затёкшую шею, открывала беззубый рот в предвкушении. Она, наверное, спала, чтобы силы не тратить. А ждать-то она меня всегда ждала. И любила, пожалуй, по-своему. И я её любил. Ей-ей любил! Потому как природа у человека такая. Любовь в нём копится, копится, и надо на кого-нибудь её изливать. Иначе она там, внутри, протухнет, станет ядовитой, и будешь ты уже не человек, а зло ходячее.
---Вскоре Авдотья Ивановна с аппетитом ужинала, а я умилялся, глядя на неё, и думал, что завтра пойду искать работу. Иначе свежих овощей в середине зимы ей не видать. И стало тепло на душе. Уютно. Спокойно. Хоть кому-то я нужен. Значит, и живу не зря.
---Авдотья Ивановна медленно жевала лист салата. Она была старой и угрюмой. А ещё всегда молчала.
---Авдотья Ивановна была черепахой.

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia