журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2016, №3

Лев УСЫСКИН
Красная лампа

№1 №2 №3 №4

   Этот едкий, гадкий табачный дым, вьется, колышется... контрабандой затягивает на веранду сквозь полуоткрытую дверь. Возле крыльца нынче составился позорный клуб сутулых людей: короткие реплики, покачивание головами, стряхивание пепла под терпеливую сирень... бабушкины флоксы уже почти и вовсе затоптали...
   Чудó-... нет, ну, чудóвищные гости, ей-богу!.. змеи вытянутых рук среди соусниц и тарелок... Масляные голоса вьются, вьются, словно волокна истершегося каната – то и дело обрываясь, но тут же, взамен, вплетаясь новыми, другими: вместо сопрано – вдруг альты, вместо тенора – теперь, нá тебе, баритон... и кто-то уронил на стол стакан невзначай, разлив красное вино причудливой, похожей на контур Англии, лужицей... и побежали за тряпкою...

   «Андрю-а-ша!..» – голос матери не настойчив – «Андрю-шень-ка... где ты?.. иди сюда-а!..»
   Спрятаться? Выйти? Да ну их к черту: все же нехотя появляется – важный, насупленный, сердитый, рубашка не заправлена, руки в карманах –  вылитый скворец на весеннем газоне...
   «Хоть бы причесался!.. Давай, съешь что-нибудь...»
   И тут же забыла.
   И слава Богу!
   «Саша, Митя, Алена Петровна – знаете, что... давайте, выпьем сейчас еще по одной за то, чтобы всегда...»
   Короткий, стремительный взгляд исподлобья вбок, поверх графинов и бутылок, через стол – туда, где в бархате кушетки тонут ноги Настеньки.
Загорелые, голые, чуть играя в случайном солнечном зайчике еле-заметной дымкой невидимых прозрачных волосков... одна на одной, застыли невозмутимо... истинные хозяева пространства… как все равно – у взрослой женщины...
   Сладкой оторопью пронзенный — от кончиков пальцев до предательски вспыхнувших щек – прилип к ним взором. Смотреть, смотреть и смотреть еще...
...затем, все так же, нахохлившись букою, неохотно посмел оторваться, подняв глаза — и тут же удостоился застать перемену: прежний ее рассеянный, скучающий, скользящий по головам и вилкам взгляд, наткнувшись на него, немедленно ожил в улыбку – простую и как будто бы бесхитростную.

   Протиснувшись вдоль стола, между разнокалиберных стульев, то и дело извиняясь сквозь зубы и, тем не менее, задев кого-то невзначай – да, впрочем, кажется, никто и не заметил... не до того….
   «Поела?..»
   «Я не хочу...»
   Хмыкнуть невнятно, неудобно присесть на ручку кресла…
   «Чего так?»
   «Да ну…»
   Не сказала – скорее, качнула головой. Дерзкая спираль гнедых кудряшек отбилась от своих и теперь заправлена за ушкó…
   «А ты чего же?»
   «Да как-то тоже все… вот уж с меня довольно… с утра тошнит уже от этих запахов…»
   И, выждав немного:
   «Пойдем отсюда, что ли?..»
   Кажется, встрепенулась. Прежняя отсиженность , завороженность вмещающей мягкостью кушетки – разом куда-то прочь: чуть поворот головы, новый изгиб онемевшей руки, незаметно сводящий с ума…
   «Не знаю даже… Ну, а куда?»
   «Ко мне… наверх... Я буду там печатать карточки.»
   Легкие такие, преходящие морщиночки на лобике – проскочили волной.
   «Какие… карточки?»
   «Ну, карточки, фотокарточки… у меня там лаборатория… увеличитель, растворы…»
   Говорить надо весомо, кратко, непонятно. Не выказывая при этом заинтересованности – так всегда делают взрослые.
   В заключение же качнуть головой слегка – словно бы чуть-чуть в укоризну.
   «Ну как знаешь, а я пойду – со вчера еще все приготовлено… обидно если фиксаж прокиснет…»
   И резво слез с неудобной ручки кресла – аж, кольнуло в промежности.

   Крашеная суриком деревянная лестница в два пролета – добравшись до середины, забудешь про все: сюда не подымаются терпкие запахи ветчины и звон тарелок, и то и другое, по всему – субстанции тяжелее воздуха и оседают себе вниз, лишь постепенно, украдкой наполняя отведенный им объем…
   Скрипучий путь в другой мир… специально отстать на десяток ступеней – чтобы видеть перед собой не одни лишь лодыжки – и уже там, на самом, самом верху, догнать рывком.
   «А какая дверь?..»
   «Вот эта. Направо. Толкай…»
   И, не дожидаясь, самому пихнуть крашеную белую ручку – вперед...

   Внутри – тихая комната, едва не заснувшая в обиде безлюдья. Скошенный вниз мансардный потолок, окошки в два света углом. Одно, впрочем, загодя затянуто посаженным на частые обойные гвоздики одеялом. А вот другое – распахнуто пока во всю ширь; внутрь, знай себе, лезут непослушные березовые плети, сорят бессмысленной трухой чешуек, рассказывают зачем-то о ветре-шалуне, помаленьку колобродящем там, снаружи.
   Выгнать их прочь, выгнать и захлопнуть раму с усилием! Отгородиться плотным одеялом, включив перед тем двадцатипятисвечевую лампочку в голом патроне, сиротливо висящую под потолком на старом перекрученном проводе…
   …Удары молоточка не иначе как развлекают гостью – усевшись на венский стул и взгромоздив ногу на ногу (Бог ты мой!), смотрит выжидающе – без нетерпения, с легкой улыбкой.
   «Не задохнемся?»
   Лишь мотнул головой, не смея оторваться от дела. Молоток, молоток – ты подобен дятлу, обдирающему каждое утро перед домом свои зеленые шишечки... Работа спорится,  гвоздики послушно встают на место – словно бы сами находят оставшиеся с прошлого раза отверстия…
   «Верхнюю лампу я сейчас тоже выключу.»
   ??
   «Надо чтоб вообще света не было.»
   Брови вскинула удивленно. Вполоборота взгляд:
   «А мы?..  Ничего же не будет видно…»
   «Норма-а-ально.»
   Не удостоил ответом, закончив дело. И лишь потом обернулся:
   «Смотри...»
   Щелкнул выключателем и тут же – сквозь разделитель мгновенной тьмы, прежде еще, чем привыкли глаза – в пару ему уже и другим, на столе, там, где у дальнего края приторочен кое-как железнодорожный фонарь толстого рубинового стекла. (Родной брат тех, что отмечают углы глухого тамбура последнего в пассажирском поезде вагона, под непарные удары колес на стыках удаляющегося и удаляющегося от нас в свою чугуночную недосягаемость…)

   Вспыхнуло красным – во все углы.

   И разом изменилось все. Глубокие тени легли тут и там, возвысив контрастность и удвоив предметы – сократились расстояния и даже запахи, кажется, стали другими: пропал щемящий, кислотный тон проявителя, незримо расстилавшийся над прямоугольной ребристой кюветой. А равно и едва заметный мылкий привкус фиксажа, словно бы оседающий на язык – если только не мерещился он прежде…
   Теперь если и пахло, то лишь пылью – давно осевшей и слипшейся, но вдруг потревоженной немилосердным электрическим разогревом. Да еще – извечной шерстяной слежалостью распятого на окне одеяла.
   «Двигайся сюда!..»
   Подтягивая за собой стул, послушно приближает себя к столу:
   «Что это, а?»
   «Только не трогай пока ничего…»
   Сам же начинает священнодействовать – будто бы чайная церемония какая-то: опробовать сперва допотопное реле времени (полоска непривычно-белого света накоротко выскакивает из сопла увеличителя и тонет втуне), затем вставить кассету с пленкой, вскрыть девственную пачку фотобумаги, отрегулировать фокус кремальеркой… затем…
   «Это в июне… на Медное озеро ездили с дядей Юрой… вот его машина…»
   Оба склоняются над красным высвеченным прямоугольником – настины кудряшки теперь близко, совсем близко, мало что не касаются его губ – и предательски сушат эти губы, с трудом стесняющие кончик языка: ох, как высунул бы теперь, дотронувшись до края тонкого, прозрачного детского ушка… провел бы по прелестному завитку, обрезавшись…
   «Смотри же, как это делается…»
   Экспозиция… Затем – проявка: распластанный в кювете листок вдруг прорастает островками теней: сперва лишь грязными пятнышками, списанными на погрешность зрения – смыкающимися несколько мгновений спустя, а затем обретающими градации – и быстро вынуть, прежде чем почернеет – и швырнуть в фиксаж, и там ополоснуть!..
   «А это кто?..»
   «Мама… и видишь, Пижон на поводке… вырваться пытается…»
   «А это?..»
   «Не знаю… какие-то девчонки.. но смешные, да?..  вот смотри, прикольное дерево… с таким наворотом… и это…»
   «Гляди, опять Пижон… со шляпой играет…»
   «А тут?..»
   «Тут не понятно… потом свет включим – рассмотрим как следует… может и ничего интересного,  напечатал  на всякий случай…»
   Пленка – тридцать шесть кадров. Две – это уже семьдесят два. В трех же оказалось чуть меньше сотни – пять были засвечены, еще столько же примерно – чистый мусор. И два остались неотснятыми почему-то – еще при проявке пленки растворами прилежно вычищены до белизны…

   Вылежавшиеся в фиксаже карточки аккуратно поддеты пинцетом и, после, развешаны на бечевке через комнату – словно стираное белье. Надо бы – глянцеватель, но глянцевателя, увы, нету… Бумага матовая, 13 х 18, «Унибром», сойдет и так.
   «Чуть подсохнут – придавлю книгами… чтоб в трубочку не свернулись…»
   Окинул довольным взглядом плоды труда. Отодвинул кюветы, расчистив на столе место, промокнул тряпочкой нечаянно пролитую каплю – и после едва не уперся своими глазами в густую челочку, спрятавшую опущенные чужие… совсем близко…
   …И тогда, как-то само собой, без раздумий и колебаний, будто кем-то научен загодя - накрыл рукой настенькину ладонь – и замер на миг, завороженный теплым осязаемым шелком…

   Нет, не отдернула…

   И склонился вперед, зарывшись носом в макушке: сладкий запах волос, кожи, девичьего легкого пота перебивает все, сминая мысли в плотный комок желания…

   «Встань…»

   Встали оба, с шумом, неловко потеснив стулья.

   На миг разомкнулись, но тут же вновь прильнули друг к другу – еще теснее.. Наскоро нащупав губами губы – все, как надо!

    В полуобмороке как будто, ужасные руки – словно бы некуда деть: искал, искал и вот уже принялся расстегивать кофточку – секундная попытка сопротивления, скорее даже намек – и теперь путь свободен: наткнувшись на ткань лифчика, скользнул за спину, туда где пряжечка эта, непривычная, неудобная…

   Все же – как ни кинь, но успел совладать: в красном свете двойняшки-груди выглянули вдруг темными глазами сосков – взамен двух других глаз, спрятанных нависающей челкой. Нежное, нежное, немыслимо нежное прикосновение подушечек пальцев… и вдруг…

   И вдруг – на тебе, пожалуйста: эти мерзкие шаги на лестнице. «Андрю-ю-ша!.. Настя!.. дети!.. эй, где вы там?.. куда вы все попрятались?!..»

   А уже чуть погодя – неизбежное: стук в дверь, три не слишком ровных удара женской глупой рукой.

   «Вы здесь? Чем вы там заняты, а? Ишь, закрылись…»

   «А?.. Мы ничего… мы печатаем тут, мама…»

   «Давайте-ка, спускайтесь ко всем… Хохловы уходят, попрощайтесь…»

   И зашагала вниз.

   …боковым зрением увидел, как смотрит в сторону, в дальний угол, поправляя кофточку торопливо: на сегодня, увы, все, не склеилось, адью!

    Как веревочке не виться… в общем, долго ли, коротко ли – а еще неделя прошла.

   Всего-то неделя – но тяжкая какая, кому рассказать!..

   И вот те же лица в том же интерьере: вся и разница, что увеличитель выключен и в угол задвинут, кюветы и бутылки спрятаны в шкаф, стол пуст и чист, а затемнение снято. Кокетливое солнышко просунулось в окошко сквозь березовые ветви.

   При том, что никаких теперь взрослых в доме – слава тебе, Господи, отчалили за грибами поутру  – все как один:
   недавним слухам подвластны, что, де, маслята пошли будьте-нате – по всем просекам стоят шеренгами, свеженькие, ни червячка… коси, мол – не хочу…

   Настя и Андрей порознь отбоярились – хоть и не без труда.

   Вот и ладно.

   И теперь сидят друг перед другом, смотрят чуть-чуть насмешливо. Молчат.

   Потом вдруг встали: сначала – он, миг спустя – она, подались навстречу, сделав полшага…

   Прежний путь не напрасен – руки враз находят привычную уже дорогу – не путаясь больше в пуговицах и даже справившись без труда с крючочками бюстгалтера. Вновь – волшебное прикосновение и можно двинуться дальше, где давеча не был – но стоп:

   шагнула назад, мотнув головой. Подняла глаза: милые, чуть растерянные, влажные. 

   «Не надо. Подожди. Я боюсь. А ты можешь… сейчас включить... эту твою красную лампу?..»

 

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia