журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2016, №3

Валентина ХАНЗИНА
Два рассказа

№1 №2 №3 №4

Имя

Она проснулась посреди ночи, за окном внизу пели, смеялись, ругались – всё одновременно, и в конце бросили чем-то в машину, и она засвиристела дико, как Соловей-разбойник, муж продолжал храпеть, она повернулась в перекрученных тенетах простыни, думая позвать его, и, может быть, хотела, чтобы он не только перестал храпеть, а ещё и проснулся, вместе с ней пережил бесприютную тоску человека, который открыл глаза в темноте –  ни то, ни сё, ни для чего, нечего делать, никуда не пойдёшь, не станешь читать или работать, да и не хочется, не будешь ни есть, ни разговаривать, только лежать с открытыми глазами, слушая всё это, глядя на очертания стен в темноте, чувствуя присутствие собственной мебели, картин, сухих цветов в вазе, того, что днём было уютом, домом, а теперь разваливается, теряет назначение, живёт своей жизнью, где её нет, где всё никак, ни для чего, и, открыв рот коротким вдохом, она поняла, что не помнит, как зовут мужа, и вначале тихо захихикала, успокаивая себя, но хихиканье тут же смыло чёрным валом паники, как его зовут, как? вася? ваня? володя? двадцать лет вместе, есть у него какое-то прозвище смешное, производное от имени… вадим? не вадим. почему на в? может, и не на в. на с, может. может, вообще, на м, или на п, а почему на согласную, может, на гласную, андрей, артем, алеша, да ну, какой алеша, глупости какие, мира больше нет, его не будет, нет ничего, никаких связей, никаких ни имен-ни фамилий, ничего, а меня-то как зовут? меня наташа, ну ладно, и на том спасибо, я-то наташа, ну и ладно, вот и хорошо, как-нибудь вспомнится, вспомнится. коля может? никогда не любила это имя, а может, всё же ваня, просто я не помню, что он ваня и есть, а он ваня, конечно, ваня, скорее всего. может, спросить? она снова смеялась, смеялась, всё стало светлеть, светлеть, какой-то восторг и щекотка в груди, какое-то нервное, смешное удовольствие, какая-то хохочущая пустота, умора, в цирк ходить не надо, надорвать животики, да и вася неплохо подходит, пусть вася, не имеет значения, хоть дормидонт, хоть акакий, не имеет значения, и она постепенно вновь уснула, счастливая, чистая, непорочная.


Косы

Юра возвращался на рассвете. Дорога плавала в жидком, нежном тумане, «бобик» подбрасывало на ухабах. За рулём сидел младший брат Николай, плечистый и жилистый, с сухой, цвета соломы, щетиной, и яркими, ласковыми глазами. Прозвище у него было «Синеглазый». Ехали молча. Юра всё поглядывал на Синеглазого, что-то в брате его тревожило, казалось, Николай отвык за годы, и теперь не знает, как завязать разговор. «Ну, Коля,  —  бодро спросил Юра,  —  как там моя Александра, как девки?». Синеглазый помедлил с ответом. «Все живы, Слава Богу». Показались окраины родного городка, Юра прильнул к стеклу, сердце у него забилось чаще.

Этим утром ладонь легла на плечо Синеглазого, он проснулся от захватывающего сна, в котором облака с шумом летели над землёй, а кони без звука мчались над лугом, и лежал, как маленький, не понимая, где он и что он. «Коля, Коля, вставай! Пора в аэропорт», —  зашептала Александра, убрала ему со лба волосы. Синеглазый сел на постели, потирая большие костистые колени, думая, как теперь быть. Вот уже три года, как они с Александрой любили друг друга и жили вместе в её доме. Он заменил отца троим Юриным дочкам, младшую из которых, пятилетнюю, Юра и Александра зачали на тюремном свидании. Он собрался и поехал за братом, то надеясь, что рейс отменят, перенесут, то желая непременно всё-таки встретить Юру, живого и здорового.

Занималась заря, окна в доме взблескивали розовым. Сам дом в новой, голубой окраске, казался чужим. Синеглазый отошел к машине и там что-то осматривал, проверял, перекладывал. В дверях показалась Александра в наброшенном на плечи старом платке, Юра помнил его ещё с тех времён. Он смотрел на жену с опаской и нежностью, думая о том, что сам выглядит рыхлым, заморенным. Похудела, но стала будто ещё красивее. Высокая, порывистая, с беспокойными глазами, с русыми косами, переброшенными за спину. Столько лет прошло, а она хорошеет. Пошёл к ней медленно, а внутри бросился, как к ручью напиться. Слабо обняла и отстранилась. Только успел вдохнуть её запах —  тот же, прежний, словно бы ароматного сена. Холод от нее волной. Не смотрит в глаза. Не прижалась, не продлила объятья. Чёрные мысли заметались как напуганные вороны. Откуда-то сверху, точно горячая вода за шиворот, полилась обида, быстро перекипевшая в злость. «Я это, до магазина!» — крикнул Синеглазый. Они посмотрели ему в спину.

Юра вошёл в дом, сел за стол. «Дай есть». Давящий голос, тяжкий, исподлобья взгляд на неё, и потом — в пол. Александра мгновеннно вспомнила Юрин характер, вспомнила то плохое, что было в нём и что постепенно стёрлось из памяти, когда его забрали. Проснулись девочки и, будто мыши, шуршали вокруг, не решаясь подойти к отцу, которого почти забыли.

Юра вдруг заозирался, глядя на штаны Синеглазого, брошенные на лавке, на пару мужских сапог у дверей, на столярные инструменты, на недочиненную табуретку, стоящую вверх тормашками посреди комнаты. Всё говорило о присутствии мужчины в доме. Он вскочил, молча схватил Александру за косы и поволок на улицу, в сарай, сам ещё не зная, что делать с нею. Младшая девочка заплакала, старшие бросились защитить мать, повисли на Юриных руках. Обеих он отшвырнул с яростью, они повалились и заревели. В сарае схватил огромный топор-колун, навалился Александре на плечи, заставив встать на колени перед растрескавшимся чурбаком для колки дров.  «С кем жила, говори! С кем связалась! Давно меня позоришь?!»

Александра, молясь про себя, не смея вымолвить ни слова, смотрела на Юру дикими глазами. Будто сон она вспомнила арест, свои слёзы и крик, пощёчину, которую дал ей один из уводящих мужа, лицом похожий на розовую, упитанную летучую мышь; долгие ночи отчаяния, вопросы малолетних дочек, торопливые, безнадежные свидания, годы одиночества и выживания, и сближение с Синеглазым, и негромкую, спокойную любовь, зародившуюся между ними, и осуждение соседей, и мысли о том, что всё само образуется, надо только ещё чуть-чуть подождать…

«Говори!» —  требовал Юра.

«С Николаем. Не надо,  —  прошептала Александра. —  Дети ведь твои».

Но вместо Юры над ней нависало Юрино отчаяние, вся его жизнь сжалась в одну точку, в одно горе, в предательство, в одну саднящую несправедливость, с которой он не мог примириться. «Клади башку на чурбак. Молись»,  —  не своим голосом приказал Юра. Александра покорилась, легла лицом к выходу и, сквозь тонкое волнистое полотно слез видела дорогу и перевёрнутую фигурку Синеглазого, бегущего к ним, машущего руками и кричащего Юре; поспевающих за ним дочек, маленьких, будто куколки (младшая споткнулась, расшибла нос и заревев, припустила за остальными); чувствовала щекотку от холодного лезвия, зависшего над её шеей, слышала хрипящее дыхание мужа; и вдруг, в секунду, лезвие свистнуло, распарывая сгустившийся воздух, раздался глухой стук по чурбаку, и всё прекратилось.

Александра взмыла высоко-высоко в прохладное небо с показавшимся алым кругом солнца, и с мокрым, счастливым лицом парила среди розоватых облаков и чувствовалала тепло внутри и снаружи, и видела добежавших и сгрудившихся над ней дочек, и синие глаза Синеглазого, и брошенный топор, и рыдающего Юру, и валяющиеся на земле неживые, отрубленные косы, и себя, по-прежнему лежащую щекой на чурбаке, с  безмятежной, ничего не слышащей улыбкой.

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia