журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2016, №3

Николай ФОМЕНКО
Розовый этюдник

№1 №2 №3 №4

   Шёл Серёга прекрасным июньским днём по селу. Шёл в приятной рассеянности, с пустяковыми будничными мыслями настолько неважными, что через минуту забывал о них. Его ждал Димка, а может быть, и не ждал. Димка такой, что мог специально сейчас уйти из дома, чтобы не дать ему обещанную удочку. Поэтому Серёга не особенно на нее и надеялся, а шёл, чтобы лишний раз убедиться, что Димка – трепло.
   Жарило солнце. Дома с одной стороны улицы закончились, и начался пустырь с извилистыми лентами тропинок. Трава на пустыре стояла высокая – Серёге по пояс. Он прижимал руки к груди, но колючий репейник доставал до локтей. Посреди пустыря был большой дом на высоком фундаменте – обшарпанный, серый и неприветливый, как кладбищенская сторожка. В доме хранили что-то колхозное, и на окнах были ржавые решётки. Сколько Серёга себя помнил, дверь была заперта, и тропинка к порогу тянулась неясная, второстепенная. Но в этот раз он сразу заметил на освещённой солнцем стене прореху дверного проёма. Она, как космическая чёрная дыра, поглотила Серёгин взгляд, всосала всё его существо.
   Ноги сами свернули с натоптанной тропы в сторону крыльца. Узнать то, что не знает ни один знакомый пацан, дорогого стоит. Хотелось, чтобы в доме было что-то необычное, тайное, ужасное, чем можно будет поразить воображение. Может быть, в доме водятся огромные крысы или пауки-птицееды? Или стоит с войны пулемёт «Максим»? А может, там какая-нибудь секретная лаборатория?
   Серёга, держась одной рукой за стену, готовый в миг соскочить с порога, заглянул внутрь. Серые половые доски с крупными щелями убегали по коридору в сумрак комнаты. С противоположной стороны мерцало зарешеченное окно. Серёга услышал шаги, посвистывание, поплёвание – полные той раскрепощённости, которая наступает у человека, знающего, что он один.
   Серёга осторожно вошёл. Прямо по коридору – в комнате кто-то был, а на боковых дверях висели замки. Комната была большая – в три окна с печкой. В углу свалены горой книжки и журналы. Грязные серые стены в паутине и трещинах. Какой-то мужик – не из села – стоял возле белого холста и рисовал. Он держал в левой руке журнал, смотрел в него, корча рожи, по-обезьяньи оттопыривая губы, гудел что-то в нос, переводил взгляд на холст, потом касался его длинной узкой кисточкой. Холст расчерчен на небольшие квадраты и по ним был нарисован контур картины «Три богатыря». Серёга сразу их узнал.
   Но то, что происходило на холсте от касаний кистью, было настоящим волшебством – у Ильи Муромца на плоском лице появился живой выпуклый глаз. А художник, казалось, не замечал Серёгу. Не переставая гримасничать и фыркать, он вдруг сказал:
   – Пацан, у тебя в саду черешня есть?
   Серёга растерялся, ещё раз оглядел комнату, думая, что кроме него здесь давно сидит еще какой-то пацан, но другого пацана не было.
   – Так что – есть черешня?
   – Есть.
   – Принесёшь, а то у меня закончилась.
   Серёга увидел, что пол вокруг холста весь в черешневых косточках. А на табурете стоит пустой эмалированный черпак.
   – А вы кто? – спросил Серёга.
   Мужик хмыкнул:
   – Художник.
   Серёга, конечно, имел в виду не это.
   – Вы откуда у нас?
   – Из города. Тебя как зовут?
   – Сергей.
   –Так как насчёт черешни, Сергей?
   – А посмотреть можно, как вы рисуете?
   – Смотри.
   В тот день у Ильи Муромца появился второй глаз, нос, ухо и вся правая сторона лица. До сладкого одурения пахло льняным маслом. Серёга просидел на корточках, прислонившись спиной к дверному косяку, до самого вечера.
   – Когда вам принести?
   – Что? – последний час художник хмурился, перестал гримасничать, притих.
   – Ну, черешню?
   – А-а, черешню... – он оглянулся, внимательно посмотрел на скорчившегося мальчишку.
   – Ты ещё тут?
   Серёге показалось обидным, что его не замечали всё это время, но он стерпел.
   – Я утром принесу, хорошо?
   – Да, – ковыряясь кисточкой в красках, рассеянно сказал художник, – принеси утром, – и потом, как бы осознав сказанное, добавил:
   – Только не очень рано.
   Серёжка уходил из дома каждое утро, как в школу, и пропадал целый день. Потом заметили, что он перерисовывает из учебника картинки. И это в самый разгар лета, когда ни одному мальчишке в селе и в голову не пришло бы думать об учебниках, карандашах и всей этой галиматье. А Серёжка объявил, что хочет быть художником.
   – Ну, хоти, хоти, – беспечно согласился отец.

   Художественное училище было в переулке напротив трамвайного депо. В узком коридоре на доске объявлений вывешивали списки абитуриентов. После каждого экзамена все собирались возле училища, ждали приговора. В депо звенели трамваи, клинья солнечного света рассекали улицу, стоял сухой запах прожарившегося камня. К доске со второго этажа, наконец, спускалась женщина в белой блузке – секретарь, ангел, палач и прикалывала несколько листков с оценками.
   Всё было внове для Сереги: и старое тесное здание училища и количество желающих быть художниками, и хвастуны, и великовозрастные бородачи, и соседство с трамвайным депо. Скрежет, звон, голубые электрические всполохи.
   Незадолго до поездки Сергей сделал фанерный этюдник. Он хотел покрасить его в благородный коричневый цвет, но в сельпо была только красная краска. Разбавленная белилами, она превратилась в сопливо-розовую. С этим этюдником Сергей приехал в училище. Здесь никто не интересовался его именем, только кивая на него, говорили: «тот, с розовым ящиком».
   Удивило, что чуть ли не половина знала друг друга – поступали не в первый раз, поэтому на новеньких смотрели пренебрежительно. А тут ещё этот розовый ящик.
   Зато отыскалась древняя родственница Серегиной бабушки. Простыни в ее доме пахли плесенью, по стенам бегали сороконожки. Родственница свистела больными бронхами и всё изумлялась, что у двоюродной сестры есть внук. Кажется, она в это не верила и неожиданно спрашивала что-нибудь, касающееся бабушки, чтобы разоблачить Сергея.
   На экзаменах три дня рисовали гипсовую розетку, потом три дня писали акварелью натюрморт с парафиновым яблоком. На композиции Сергей провалился. Ветераны объяснили, что для первого раза он и так зашёл далеко. Это, чтобы не переживал, – во-первых, ну и объективности ради.
   В тот же вечер Сергей уехал домой. Он лежал на верхней полке вагона и думал о разнице между ожиданиями и действительностью. Может быть, всё дело в том, что он – дурак – навоображал лишнего? Ему казалось, что желающих стать художниками ждут с распростёртыми объятиями, что будущие художники все одной крови, что они, как братья, что художественное училище – дворец.
   Вторую половину дороги он думал о доме, пацанах, о Ленке. Как объявиться на глаза, как объяснить, что для первого раза он и так зашёл далеко? Не поймут. Не поверят. Он и сам не мог поверить, что не поступил.
   От станции надо было идти километров шесть пешком. Ночь была совершенно чёрная, безлунная и звёзды укатились так высоко, что, казалось, не имели к Земле никакого отношения. А может быть, их и не было? Может быть, они существовали только в его воображении? В тот момент он так мало верил себе, что впору было засомневаться – а сам-то он существует? Не спит ли он?
   Выпуклая асфальтовая дорога пересекала скошенные хлебные поля. Тишина стояла изумительная. Казалось, всё умерло на многие, многие километры. Молчали сверчки, не пищали в соломе мыши, не вскрикивали на копнах коршуны, словно окаменевшие тут тысячу лет назад. Наконец холмы, а вместе с ними и дорога покатились вниз к реке.
   И взбрело же ему в голову стать художником! Зачем? В клубе до сих пор висят те безобразные богатыри, но на них никто и не смотрит. Может, и хорошо, что он не поступил? «Отвёл господь», – как сказала бы бабушка.
   Когда в мокрой низине у дороги пошёл густой вербняк, Сергей снял с плеча розовый ящик и бросил в заросли. Зашуршала лоза, чавкнул наполненный водой дёрн. Он прошёл по мосту, свернул в огороды, поднялся по тропинке в сад. Между яблонями увидел копну скошенной травы, лёг лицом к реке и, словно перевернулся вниз головой – уснул.
   Проснулся от холода. Поджал ноги, но колючий утренний холод прогнал сон. Открыл глаза.
   Яблони стояли в тумане, словно плавая в молочном озере и небо было как его ящик – розовое, только прозрачное, трава серебристая от росы, листья на деревьях бронзовые, неподвижные, как отлитые.
   Он улыбнулся, поняв, что вернётся за этюдником.

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia