журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2016, №2

Михаил МЕТС
Из жизни прототипов

№1 №2 №3 №4

   В одной моей книге («Дважды два восемь»)есть эпизодический персонаж – барменша Татьяна Геннадьевна. Читатель узнает о ней немного: что она была высокой и хрупкой брюнеткой с бездонными антрацитовыми глазами, чтоу нее был растерянный взгляд тринадцатилетней девочки, не до конца уверенной, нравится ли она мальчишкам, да то, что, когда она читала выложенный на прилавок любовный роман, на ее устах порхала смущенная улыбка сопереживания.
   И еще говорится, что в героиню были чуть-чуть влюблены все посетители кафе «Фрегат «Паллада».
   На самом деле все это неправда. В Татьяну Геннадьевну был влюблен один я. И не чуть-чуть, а – сильно.
   И, опережая возмущенные «фе» моих мудрых читателей: мол влюбился в барменшу, наполовину, считай, проститутку, я  сразу добавлю – в Татьяне Геннадьевне не было ничего от разбитной подавальщицы, была она человеком  внутренне интеллигентным и, вообще, производила, как выражаются американцы, впечатление «девушки, на которой хочется жениться».
   И вот я в нее втюрился. И стал ходить во «Фрегат «Палладу», как на работу.
Любые мои попытки начать объяснения поддержки со стороны Татьяны Геннадьевны не находили и пресекались разговорами о чем угодно.  Будучи мальчиком взрослым (мне было тридцать два года), об истинном смысле этих нырков я, конечно, догадывался и не раз давал себе слово более не переступать порога «Фрегат «Паллады», но – выдержав максимум две недели – опять приходил к стеклянным дверям кафе, опять пробирался бочком в ресторанную залу, опять натыкался на взгляд Татьяны Геннадьевны и вязнул в нем, словно муха в меду.
   Так продолжалось два месяца. И здесь вдруг в дело вмешалась моя сестра.    Сестрица моя (ей в те времена едва исполнилось восемнадцать и была она девкой на редкость смазливой) однажды приперлась ко мне в «Палладу» и нагло потребовала бокал шампанского. Потом повела себя странно: распустила волосы, стала громко хихикать и бросать уничижительные взгляды на барменшу.  
   У бедной Таньки (а она была старше сестры лет на десять и в смысле внешности проигрывала ей начисто), вдруг вытянулось лицо, она стала совсем-совсем некрасивой, а моя бедовая родственница продолжала жечь ее взглядом и развратно смеяться.
   А потом вдруг сказала:
   – Ну все. Пошли.
   – Да я еще посижу, – ответил я.
   – Пошли-пошли,– безапелляционно сказала  родственница и, ухватив за запястье, буквально выдернула меня из «Паллады».
Через пару минут мы уже подошли к метро.
   – А теперь возвращайся, – вдруг сказала сестра.
  – На хрена? – удивился я.  
  – ТАК НАДО. Погуляй с полчасика, а потом возвращайся к своей красуле. Вот увидишь – все будет нормально.
   Недоуменно пожав плечами, я прошвырнулся до Аничкова, чуток потолкался в «Лавке писателя» и, наконец, возвратился в «Палладу».
   Танька, увидев меня, просияла. Даже, читатель, не так. От радости она высоко подпрыгнула и издала торжествующий крик: не то «А-а!», не то «И-и!». Ах, какое же это шикарное зрелище, когда высокая и красивая женщина, завидев вас, подпрыгивает на полметра вверх и визжит от восторга.
   Ради этого стоит жить.
   Весь вечер мы не сводили  друг с друга влюбленных взглядов и… the last but not the least … на Татьяне в тот вечер была моя любимая кофточка – желтая в черный горошек. И только через двадцать лет я сумел догадаться, почему мне так нравился этот грошовый наряд, явно выстоянный в очереди еще при коммунистах.
   Просто Татьяна никогда не надевала его, если кафе закрывал САМ владелец. Безвкусная кофточка означала, что Танька свободна, и это, естественно, сказывалось и на ее поведении: в желтокофточные вечера она обращалась со мною ласково, из-за чего и казалась намного красивее, чем в иных, предназначенных не для меня нарядах.

   Итак, на Татьяне в тот вечер была пресловутая кофточка, мы не сводили друг с друга влюбленных взглядов, а, когда настал час закрытия, я…  я ушел.
   Потому что был идиотом.  
   Я пешком отправился на Петроградскую, читал по дороге стихи и почти что летал от восторга.
   Короче, я был идиотом.
   На следующий день ровно к шести я приперся в «Палладу». На Татьяне был черный брючный костюм.
   Я петушком подлетел к барной стойке и выдал остроту.
   Татьяна Геннадьевна ее проигнорировала.
   Я вновь пошутил.
   Лицо Татьяны Геннадьевны стало еще суровее.
   Я растерянно взял свои сто и уныло поплелся к  самому дальнему столику.
Что случилось? Я что-то не то сморозил?
   Да нет, вроде шутка как шутка.
   Я что-то ляпнул еще вчера вечером? Да нет, я ведь помню ее вчерашний прощальный взгляд, полный любви. И вдруг… вот такой коленкор.
   Приняв три по сто, я решил загладить свои прегрешения и подарить ей цветы. Естественно, розы. Я рысью помчался к Гостинке, взял самый красивый букет и резво вернулся в кафе.
   Увы! Дверь была уже закрыта. А за толстой стеклянной витриной  уже считались.
   Ну, ничего-ничего. Подожду.
   Я прошел к запасному выходу и встал рядом с новенькой желтой восьмеркой.    Ждать пришлось очень долго. Лишь минут через сорок наконец грохотнула железная дверь. Потом появилась фигура хозяина и Татьяна Геннадьевна в беличьей шубке.
   Я инстинктивно спрятался в темной арке, смотревшей на Невский.
   Хозяин прошел к машине, пискнул брелочком, приоткрыл дверцу и подсадил в машину Татьяну Геннадьевну.
   Потом сел за руль и поехал.
   А я остался стоять в темной арке.
   Прошло больше месяца.
   Я уже напрочь забыл всю эту историю, у меня уже был роман с другой женщиной, терпевшей меня впоследствии целых четырнадцать лет и подарившей мне двух красавиц-дочек, и вот, прогуливаясь с другом по Невскому, я случайно уперся взглядом в витрину «Паллады».
   За стеклом стояла ОНА. В желтой кофте.
   – А кстати, Серега, – спросил я приятеля, – ты знаешь, что там, – я тыкнул пальцем в Татьяну Геннадьевну, – в этой, короче, кафешке продается лучший в Санкт-Петербурге коньяк. Восемнадцатилетней выдержки.
   – Свистишь! – не поверил приятель.
   – Я отвечаю! Хочешь попробуем?
   Приятель, не будь дурак, согласился.

   – Хм, – думал я, сидя за столиком, – каким же я был идиотом. Она ведь совсем не красива. Ничем не лучше моей, – я назвал имя женщины, терпевшей меня впоследствии целых четырнадцать лет и подарившей мне двух умниц-дочек. А уж старше ее – чуть не вдвое. Зачем я так мучился? И куда, куда все это делось? Сейчас я могу смотреть на нее совершенно спокойно и даже шутить, как с любою другою девушкой.
   – У вас без меня, наверное, сильно упали выручки? – спросил я вслух.
   – Да, – улыбнулась Татьяна, – есть такое дело.
   – Согласитесь, что клиентом я был не последним.
   – Это точно.
   – Но ничем не могу вас сейчас обнадежить. Весь в делах. Весь в заботах. Не до «Васпуракана».
   – Это даже неплохо. Вы немножечко слишком им увлекались.
   – Это все в прошлом. Еще два по сто.
   Полминуты спустя я вышел курнуть на воздух. Мой некурящий приятель остался в кафе.
   – Гм. Как все-таки странно, – думал я, смотря на снежинки, парившие в мокром вечернем воздухе. – Вроде как помирал. И куда все девалось? Ни единой жилки не бьется, –  мускулистые торсы стоявших на Аничковом юношей обрастали седой стариковской шерстью. – Как все-таки странно. Ни жилки не бьется.
   Я вернулся кафе. У соседнего столика сидел новый гость – ее пятилетняя дочка. Мы с ней были отчасти знакомы.
   – Привет, – сказал я.
   – Здрасьти, – буркнула девочка (она ко мне издавна не благоволила).
   – Вот все забываю тебя спросить, какая твоя любимая игрушка?
   – Робот-трансформер.
   – Это же мальчиковая игрушка.
   – А я в девчоночьи не играю.
   – У меня в моем детстве тоже был робот. Хотя ты, наверное, думаешь, что мое детство было в каменном веке?
   – Ну да.
   – Но тогда уже были роботы. Мой стоил целых четыре рубля, (тридцать порций мороженого) и мне в него играть запрещали. Нормально?
   – Во гады!
   – Он просто стоял на секретере. А еще у меня была пластмассовая кукла Олег Попов и тряпочные песики Тяпа и Ляпа. Я их больше всего любил.
   – Честно?
   – Я отвечаю! Ты, кстати, – я назвал дочку по имени, – мороженое-то будешь?
   – Ну да.
   – Ну вот и отлично. Сейчас скажем маме, чтоб она нам дала сто грамм клубничного, сто грамм сливочного и… твоя мама считает, что хватит. Мама у тебя очень строгая и я с ней спорить боюсь…
   Короче, дочка оттаяла и разговорилась. Но набирая ложкой мороженное, она все равно  бросала на меня напряженные взгляды, явно желая, чтоб этот веселый, но непонятный дяденька пореже маячил рядом с мамочкой, а лучше вообще – провалился в тартары.
   Потом пришел бывший Танькин муж – полуспившийся пролетарий с жидкими усиками и увел их дочурку.
   Потом я взял еще два по сто коньяка, и еще два по сто, потом снова вышел курить на воздух, опять полюбовался на клодтовских юношей в толстых снежных тулупах, потом снова вернулся в кафе, а потом мой приятель куда-то делся, а я остался сидеть и заказал себе еще два раза по сто, а потом в кафе заявились какие-то полубандиты и стали курить прямо в зале, и бедная Танька безуспешно пыталась их вытурить, и я тут же встал и подбежал к ним, и последнее, что я запомнил, был мой собственный крик: «Я требую, чтобы вы уважительно разговаривали с женщиной, которую я люблю!».  

   Очнулся я у себя, на Петроградской. По-прежнему шел мокрый снег. Я стоял у метро и легонько покачивался.
   – Эй, мужчина! – окликнул меня милиционер.
   – Да? – высокомерно ответил я.
   – Предъявите, пожалуйста, документы.
   – Я удивляюсь вам, офицер. Зачем вы пристаете к джентльмену, явно не относящемуся к сфере вашей компетенции? Неужели вы не видите, что перед вами – порядочный человек?
   – Ежели ты порядочный, почему у тебя лоб в крови?
Я тронул свой лоб – на нем надувался огромный фуфель.
   – Да, – сконфузился я, – здесь вы правы. И это, пожалуй, тянет на штраф. Пара тысяч устроит?
   – Вполне.
   – Минуточку.
   Я сунул руку в карман пальто – там было пусто. Торопливо обхлопал другие карманы и вновь не нашел ни копейки.
   – Вот, с-с-сука! Все пропил. А было тыщ сорок. Ну что ж, офицер… видно ваша взяла. Ведите меня  в отделение.
   – Живешь далеко?
   – Да нет, не очень. Улица Лахтинская, дом восемь, квартира четырнадцать.
   – Сам дойти сможешь?
   – Естественно! Несмотря на свой фуфель, я передвигаюсь самостоятельно и социальной опасности не представляю.
   – Ну,  – мент засмеялся, – уболтал, черт с тобою. Иди… джентельмен из подворотни. 

   На следующий день ближе к вечеру я снова зачем-то забрел на Невский. Послонялся по Аничкову, потом оказался рядом с «Палладой».
   За стеклом вновь стояла ОНА. В желтой кофте.
   Я распахнул стеклянную дверцу и прошел к барной стойке.
   – Здравствуйте, – пискнул я.
   – Здравствуйте, – спокойно ответила Татьяна Геннадьевна.
   – Я пришел… извиниться за свое вчерашнее поведение. И пообещать, что такого больше не будет.
   – Ой, не зарекайтесь. Не зарекайтесь.
   – Нет, я говорю вполне серьезно. Видите ли… в ваше кафе я, наверно, больше ходить не буду. Так будет, наверное, лучше.
   – Видимо, да, – кивнула Татьяна.
   – Не поминайте… лихом. Поверьте, что я хотел… как лучше и не моя вина, что из этих намерений ничего… не вышло. Ну…  я пойду?
   – Постойте, – сказала Татьяна Геннадьевна. – Вот ваши деньги. Тридцать две тысячи.
   (Это была ее месячная зарплата).
   – Как?! Я разве вчера их… не пропил?
   – Нет. Я вам этого сделать не позволила.
   – ???
   – Я попросила у вас денег в долг. И вы тут же мне отдали все, что у вас было.
   – Большое спасибо.
   – Не за что.
   Сжимая пухлую пачку купюр, я вышел на Невский. У самых дверей я все-таки обернулся: Татьяна Геннадьевна, забыв про меня,  о чем-то болтала с зальной. 
А я побрел мимо статуй барона Клодта по направлению к площади Восстания.   
С тех пор я больше не был в «Палладе». Хотя с Татьяной Геннадьевной все же увиделся. В самом конце девяностых я встретил ее в метро вместе с дочерью. Дочь похорошела и повзрослела, стала без пяти минут барышней, а вот Татьяна Геннадьевна не изменилась. Для своих тридцати с хвостиком она выглядела просто великолепно.
   Но глаза были грустные.
   

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia