журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2012

Наталья КОЛЬЦОВА
К вопросу о судьбах интеллигенции


Рядом с кафедрой – доска объявлений: расписание лекций, семинаров и анонсы индивидуальных занятий преподавателей. Анонсы, оформленные подчеркнуто неформально, зазывали студентов на интереснейшие спецсеминары и спецкурсы. Чего стоил спецкурс маститого профессора «Постмодернистская модель времени» – на желтом фоне крупным сиреневым курсивом! А черно-белая «Стратегия повествования в постмодернистском дискурсе»? – тоже профессора, но свежеиспеченного и взошедшего как раз на дрожжах дискурсов. Слово «Стратегия» зловещим объемным полукругом вылетало из космической темноты, а за ним взвихренным охвостьем – как из воронки – неслись повествование с дискурсом. На фоне этой постмодернистской вакханалии, набранные скромным двенадцатым шрифтом «Судьбы интеллигенции в русской литературе ХХ века», смотрелись чахлым анахронизмом. Внизу слева, под судьбами интеллигенции, сиротливо болталась фамилия препода –семидесятилетней доцентши по прозвищу Авоська.
– Вот это да! Авоська и судьбы интеллигенции! – Надь! – на плечо легла якобы дружелюбная рука. – Чего раздумываешь? Тебе – самое оно: слейтесь в экстазе – и диплом твой! 
Дернув плечом, скинула руку: иллюзий насчет отношения к себе не питала. Знала, что ее одинаково не любят и москвичи, и провинциалы, хоть в этом вопросе курс демонстрировал единодушие. В остальном наивный  провинциальный шик и сдержанный московский гламур не смешивались, так что каждый раз в аудитории было два блока: крикливо-пестрый в стразах и снобистско-пастельный в джинсах. Водорозделом была черная водолазка. Ее водолазка. Дело, разумеется, было не в трауре, а скорее в квадрате Малевича: черный – это ведь абсолютный ноль. И если вы неимоверно худы, то, влезая в этот абсолютный ноль, вы выставляете за его границы лишь то, что желаете предъявить миру: ловко сидящие джинсы, острые локти, колючий взгляд из-под длинной каштановой челки. И никаких украшений: их вы себе позволите позже, когда станете настоящей москвичкой – с джипом, мужем и манерами – как та белобрысая тридцатилетняя фря, что занимается творчеством Трифонова. 
Стерва! Но в ее словах был смысл: умный студент выбирает не тему, а научного руководителя. То есть мудрого наставника. У Авоськи была репутация замшелой дуры – ну, кто еще будет носить кроссовки и джинсы (в пенсионном-то возрасте!) под кружевные кофточки? А еще – пучок крашеных черных волос с вылезающими шпильками и отросшими серыми корнями: отдельные прядки смешным облаком парят над висками и лбом.
Научный руководитель! А что, если попробовать? У Авоськи дипломников раз-два и обчелся, чего бы ей не протащить в аспирантуру бедную сиротку? И вот они – лишних три, а то и четыре года в Москве, а за это время не найти дурака с квартирой – значит  быть полной дурой.
Первое занятие не обмануло ожиданий. В маленькой аудитории на девятом этаже, помимо нее, было еще только две студентки – настолько никакие, что захотелось крикнуть: «Вас нет!» Авоська дефилировала вдоль доски и, вскидывая брови к сивым прядкам надо лбом, вещала: «трагическое мироощущение, нравственная взыскательность, высота духа»… 
– Надя, – неожиданно остановилась перед партой. – А вы уже выбрали тему, а может – автора?
– Да: Венедикта Ерофеева – мотив безответственности… или инфантилизм интеллигенции.
– А вам не кажется, – Авоська внимательно, но без злости посмотрела в глаза, – что это несколько узко? Односторонне?
Узко? Еще бы не узко: после московской квартиры в доме на набережной очутиться в дрянном подмосковном городишке, куда после смерти деда, известного переводчика, она, трехлетняя, переехала вместе с матерью, не закончившей филфак. Деньги, оставшиеся от продажи московской квартиры, растаяли быстро.
Односторонне? Пожалуй, односторонне: поклонники матери сменяли один другого, так что уже после третьего обессмыслилось доверчивое: «можно, буду называть тебя папой?»      Односторонностью отличался и материнский досуг: напиваться на кухне – под разговоры о прозе Лимонова и Довлатова, Ерофеева и… Ерофеева. Напиваться и не ведать, в каком классе учится дочь, что она будет есть, читать, носить, как будет последней после уроков забирать пальто, чтобы никто не видел. И все равно любить мать – до восторга, до исступления, чтобы потом, класса с восьмого, так же стыдиться – до бессильной ненависти, до злых беспомощных слез, когда та в свалявшейся бурой шубе и босоножках – май же! – будет приходить к школьному двору. Движимая пьяным умилением и запоздалым материнским инстинктом, будет спать на скамейке, свесив безвольную голову, не выпуская потухший бычок из пальцев все еще красивой узкой руки.
Почему?! Почему не может быть так, чтобы сию же секунду не стало? – этой скамейки, этой бурой шубы, этой...
Матери не стало перед последним звонком, и это был пропуск в Москву: на вступительных экзаменах сироте достаточно получить положительный балл. И хотя на общежитие рассчитывать не приходилось (с казенной точки зрения захолустная дыра считалась ближним Подмосковьем), администрация института и здесь пошла навстречу…
– Надя! Но почему только Ерофеев? Можно взять и других авторов. – Авоська прижала руки к кружеву на груди.
Руки большие, квадратные, без маникюра, с раздутыми фалангами пальцев.       
– Ну, тогда еще Солженицын – он же говорил про образованщину. А Вы помните, что сказал про интеллигенцию Ленин?
С удовольствием наблюдала, как блекло-голубые глаза Авоськи наливаются растерянностью. Расчет был прост: разозлить Авоську, чтобы потом на-гора выдать лирику из серии «неординарная натура» или даже «прирученная разбойница». Нет, лучше просто и официально: будущая Авоськина аспирантка – и плевать, что в спину то и дело ударяются смешки однокурсниц. Да кто на них оборачивается, на этих однокурсниц? С точки зрения светлого будущего, их нет. Они всего лишь ее сегодняшнее прошлое, такое же ненастоящее, как и вчерашнее прошлое – в нетрезвом, казалось, сгинувшем  навсегда, городишке. Но на последнем курсе городишко вдруг напомнил о себе. Прямо под Новый год. Почти не пьяный очкарик с чеховской бородкой поймал у входа в общежитие, всхлипнул, представился художником и законным вдовцом:
– Как ты выросла! А я с твоей мамой не разводился – так что мы с тобой наследники. Квартиру продадим – купишь в Москве: ты же умница – прозой интересуешься, как мама.
К марту на руках оказалась некая сумма – смехотворная по московским меркам, но – кто знает – вдруг достаточная для первого взноса за ипотеку? И срочно искать работу! Любую. 
– Деточка! А как же аспирантура? – Авоська оперлась на стол раздутыми костяшками пальцев, встала. Качнулся зеленый бархатный абажур самодельной настольной лампы.
– Нет, как вы не понимаете? Мне нужно копить на квартиру. Можно, деньги пока полежат у вас? Я в пятницу завезу вместе с главой.  
Быстро встала и выскочила в коридор – тесный, как и вся Авоськина одокомнатная квартира.
Пока шла к общежитию, морщилась: «Можешь пока пожить у меня!» Ну, конечно, роль приживалки – как раз то, о чем она так мечтала. Вечером вспомнила раздутые костяшки пальцев, растерянную, почти детскую улыбку, поморщилась, позвонила с мобильного: «…в пятницу будет глава. Честно. В шесть? А чаю попьем? Я принесу миндальные пирожные. Аспирантура? Ну, конечно…». Соврала бездумно и легко: сейчас нужно спокойно скинуть диплом.
В пятницу утром разбудил мобильный. Посмотрела на экран – Авоська:
– …просила передать, – голос молодой, не Авоськин, но смутно знакомый, – чтобы не волновалась. Инфаркт. Сейчас в больнице... срочно оперировать: угроза второго… без денег не начинают... много, очень много…
– Есть деньги! Много! Да чего непонятного – есть! Пусть начинают, сволочи! Адрес!
Пакет с деньгами из-под подушки кинула в сумку, и уже через десять минут летела на частнике: «Быстрее, быстрее – доплачу, только быстрее!»
Хлопнув тяжелой дверью маленького старинного здания, оказалась в неожиданно просторном холле. Позади – гардероб и крик: «Стой! Бахилы!» По стенам – серо-голубой кафель, справа  сливающееся с кафелем бескровное лицо. Фря?! Впереди – короткий коридор, упирающийся в дверь из непрозрачного стекла, зеленый халат.
– Вот, возьмите, только быстрее, быстрее! Здесь хватит! Успела? – двумя руками вытаскивала купюры из сумки на плече. Комкала, вдавливала в розовые ладони. Перевернула сумку и стала вытряхивать содержимое.
– Успокойтесь, да успокойтесь же! – зеленый халат наклонился над упавшими бумажками.
Откуда-то сзади, справа, с негромким грохотаньем выехала плоская железная кровать. Белая простыня натянута до подбородка – почему-то ясно, что только простыня, и нет одежды, и потому невыносимо холодно. Голубоватое, как сырая штукатурка, лицо, сивые, откинутые со лба, прядки. Из-под простыни вдруг – рука, холодная, восковая.
– Ну что ты, деточка, все в порядке. Все, отпусти руку, не плачь. – И детская, но не растерянная, а даже как будто счастливая улыбка, и распахнувшийся впереди бесконечный коридор, снова «не плачь!», и снова – уже перед самым носом – глухая стеклянная дверь.
«Я плачу?» – слез не ощущалось, просто верхние коренные зубы почему-то задевали за  нижние. Ждать. Не чувствовать озноба, запаха нашатыря, тикающих секунд на круглом бесцветном циферблате над стеклянной дверью, не видеть лиц, не слышать, что талдычит зеленый халат, но понимать, что халату очень жаль, очень жаль.
И не помнить, как хоронили, не помнить настолько, что даже при усилии памяти виделась другая весна: май, а не март, маленькое, почти сельское кладбище, уже можно сажать бархотки, и сразу же – маленькая аудитория на девятом этаже, фря с распухшим носом: «…переписала за меня весь диплом: в аспирантуру нельзя на “авось”». А ты у нас самостоятельная, вот и дописывай сама, я вычитаю. Квартира теперь твоя – по завещанию, с условием: аспирантура, и чтобы продолжался семинар».
Почти не помнить, как защитила диплом, как готовилась в аспирантуру – под лампой с самодельным зеленым абажуром, ночи напролет, потому что днем работала в приемной комиссии, а вечером ждала звонка аспиранта с физфака – до того самоуверенного, что можно было подумать, будто он патентованный москвич, а не из многодетной зеленоградской семьи. И чуть не завалить английский, но все-таки поступить – с темой «Судьбы интеллигенции в русской литературе конца ХХ века», разумеется.
Но это потом. А пока стоять в больничном холле и не чувствовать ничего. Только верхние коренные зубы задевают за нижние. Стоять и не верить, что ее нет. Ее больше нет.


Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia