журнал | о конкурсе | условия | жюри | лауреаты | пресса | спонсоры | контакт

2010

Екатерина ДОНЕЦ
Стрелочник
Сон


─…Сережа, приезжайте, прошу вас! ─ Машин голос в трубке сорвался.
─ Что стряслось?
─ Нет-нет, все живы-здоровы… Боже мой, я только теперь посмотрела на часы – такая рань! Я вас разбудила… Вы спали?
─ Пустяки. Что случилось, Маша?
─ Я видела... Нет, Сережа, умоляю вас, приезжайте.

Усатые дворники в кожаных фартуках, со сверкающими бляхами на груди огромными щетками мыли тротуары. Теплый дух разливался из хлебных лавок. Звонили к заутрене в Сретенском монастыре – по-женски тонко и переливчато, тут же подхватывала Троица на Листах, уже плотнее и гуще звуком, и когда новенький «Рено», блестя черным лаком, прошелестел по лужам Просвирина переулка, миновал пустынную в этот час Сретенку, а затем, пронырнув под Сухаревой башней, вырвался, наконец, на простор Первой Мещанской, то звон этот долго еще стоял у Сергея Федоровича в ушах.
На пассажирском сидении рядом с Сергеем Федоровичем лежал зеленый томик Бунина, подписанный накануне автором. Специально взял его – показать Маше, в надежде развеять утренние тучи в ее голове. Сергей Федорович улыбнулся в усы: да, вчера неплохо покутили – все-таки не каждый день в родном Лицее открывают памятники. Вспомнил директорскую речь, эти чудные булгаковские интонации: «Славная у нас получилась композиция, господа! Вот рядом Пушкин, пройдя мирскую суету Тверского, склонил голову перед Страстным монастырем. А теперь Пешков из лицейского дворика смотрит внимательно вослед Пушкину, как будто собираясь последовать за ним…» Лицеисты обрушили на Михаила Афанасьевича лавину аплодисментов. Вспомнил и «стариков» на вчерашнем открытии: Блока, Гумилева, Мандельштама, самого Бунина – Машиного кумира. Вот она обрадуется надписи на книге… И сразу всплыл ее голос, срывающийся, готовый разлиться слезами. Что с ней?
Сергей Федорович притормозил у Крестовской заставы, сразу за водяными башнями. Мрачные башни навевали на него философскую меланхолию, освещавшую творческую личность его в выгодном свете во время шумных журфиксов, которые Машино семейство устраивало у себя, несмотря на годовой траур по Алексею Петровичу. Впрочем, неизменная дань печальному событию отдавалась ровно в девять вечера, когда Елена Николаевна, словно спохватившись «средь шумного бала», закрывала крышку рояли, трагическим голосом возвещала: «Господа, перейдите на тихие разговоры, в доме траур…», и  в наступавшей тишине торжественно удалялась к себе. Оставшимся не оставалась ничего, кроме как блистать благоразумием: в доме были три дочери-красавицы на выданье, к тому же приезжало много прехорошеньких родственниц. Сергей Федорович всегда с нетерпением ждал этого девятичасового демарша maman, ибо для него тихие разговоры заканчивались в комнате Маши – старшей и самой красивой из сестер – изнуряющими поцелуями на подоконнике или на тропинке ночного парка.
Сергей Федорович  остановил автомобиль за водяными башнями, но нынче утром причиной его остановки была отнюдь не погоня за гамлетовским настроением: сразу за правой башней помещалась цветочная лавка Блюмкина.
Сергей Федорович позвонил в дверь и нетерпеливо толкнул ее. Несмотря на ранний час, дверь оказалась открытой.
─ Иаков! – громко позвал он, хотя уже ясно слышал из темной глубины торопливые шажки, и вот сам хозяин, в черном шелковом халате и такой же шапочке, со всклокоченной перец-с-солью бородою, показался во внутренних дверях.
─ Чем могу… Сергей Федорович!
─ Доброе утро, Иаков, извините за столь ранний визит…─ Иаков на этих словах благоговейно прихлопнул в ладоши, давая понять, что визиты столь приятных клиентов не могут быть слишком ранними. ─ Иаков, будьте любезны, нужно что-нибудь неожиданное. Чеховское. Вот если бы сирень…
─ Сергей Федорович, золотой вы мой, есть персидская!
─ Помилуйте, да откуда она у вас теперь?..
Иаков хохотнул и унесся вглубь дома. Сергей Федорович в который раз разглядывал многочисленные дипломы и свидетельства, а также фотографии обширной семьи Иакова, на стенах торговой залы. Наконец хозяин вернулся с огромным, сверкающим росой нежно-розовым  ворохом, обернутым понизу белой кружевной бумагой.
─ Да, это настоящая персидская сирень! Чудо, как хороша.
Сергей Федорович уже завел мотор и отъехал на порядочное расстояние, а Иаков все стоял на пороге своей лавки и прощально взмахивал руками, и казалось, будто даже густые сиреневые клубы дыма из выхлопной трубы новенького авто были ему чрезвычайно милы.
Вскоре за Крестовской заставой потянулись громады доходных домов, товарные склады, и, наконец, миновав Алексеевское с веселой церковкой на пригорке, автомобиль, урча, въехал в пригородные поля, за которыми виднелись лосиноостровские и тайнинские дачи.
Сергей Федорович, не отрывая глаз от проворно бегущей под колеса дороги, возвращался мыслями к вчерашнему: «Нет, ну до чего же могучая сила – эти наши старики: Бунин, Набоков, Зайцев… А как страстно, как вдохновенно говорил Блок о современной литературе!» Вспомнил Сергей Федорович себя, вконец стушевавшегося в присутствии знаменитостей, бормочущего благодарности от лица лицеистов – Господи! «От лица лицеистов» – какой кошмар! Вспомнил как пробирался к Бунину сквозь толпу на банкете, сжимая влажными от волнения пальцами зеленый томик – последнюю бунинскую книгу. Иван Алексеевич, услышав фамилию, взглянул внимательно и первым делом спросил о здоровье дяди, затем о планах на будущее, и есть ли уже что-либо напечатанное, на что Сергей Федорович, скромно потупившись, назвал последние свои рассказы, недавно вышедшие в «Новом мире» и «Аполлоне».
─ Позвольте-ка! – Бунин удивленно вскинул брови. – Этакие коротенькие фантазии-сказки, не то о прошлом нашем, не то о будущем… – Он задумался на секунду, затем произнес тихо: – А я тоже иногда люблю поразмышлять о сослагательном наклонении в истории – что было бы, «если бы»… Ну что ж, возможно, вы еще удивите всех нас. Дай вам Бог.
Бунин достал из нагрудного кармана автоматическое перо и сделал на титуле довольно длинную надпись, из которой Сергей Федорович из-под его руки мог разобрать только первые слова: «Выпускнику Московского Императорского имени Алексея Пешкова Литературного Лицея…»
Сергей Федорович, едва не пропустив поворот на Любимовку, резко свернул перед самым указателем. Дорога шла по берегу Клязьмы, на пустынных в этот час берегах кое-где лишь торчали столбиками бессонные дачники с удочками, а впереди уже видны были вечно открытые ворота Любимовки. Сергей Федорович оставлял автомобиль за воротами. К тому же, зачастую отправляясь в обратный путь ночью, шумом мотора можно было разбудить maman, а это совсем не входило в планы ни Сергея Федоровича, ни Марьи Алексеевны. Молодой человек аккуратно поставил «Рено» на обычное место и, сунув зеленый томик в карман брюк, а огромный букет – под мышку, зашагал вглубь парка.
Парк полон был утреннего солнца, сверкающей росы и сумасшедшего птичьего гомона. «Вот когда нужно приходить сюда и – слушать, смотреть, писать! – думал Сергей Федорович, – а мы, несчастные, спим после ночных кутежей и пропускаем лучшие минуты на земле». Размышляя так, он разулся, закатал брюки, подцепил двумя пальцами за задники сандалии и продолжал путь по колено в мокрой траве. Перед ним трясогузка подскочила – тюк! – склюнула червяка и, озираясь, засеменила быстро-быстро впереди, словно боясь, как бы человек не отнял ее добычу. «Повсюду живая, деятельная возня, как это прекрасно, как мудро! И только у нас, у людей, возня выходит пустая, ничтожная, когда мы не думаем о Вечном...» Сергею Федоровичу показалось, что вот еще чуть-чуть – и он, как бабочку сачком, накроет мыслью таинственную суть мира, но, как бабочка срывается с былинки прежде взмаха сачка, так и суть эта все время ускользала и, отступившись от нее, он подумал лишь: «Надо будет это записать – куда-нибудь пригодится».
Машино окно, второе от угла, растворено было настежь. Сергей Федорович, прежде чем показаться, просунул на вытянутой руке сиреневый ворох, ожидая услышать вздохи восхищения. Тишина была ему ответом.  Решив, что Маша, успокоившись, уснула, он закинул букет на подоконник и одним привычным движением очутился там же. В комнате было темно. Сергей Федорович вынул из кармана томик Бунина и положил рядом с собой. Постепенно глаза его привыкли к темноте и он увидел, что Маша, босая и в одном ночном халате, стоит посреди комнаты и в упор смотрит на него.
─ Сережа… Спасибо, что приехали. Я ждала.
─ Что же все-таки стряслось?
─ Послушайте меня внимательно, Сережа. ─ Она села в кресла. ─ И не вздумайте смеяться или хотя бы улыбнуться, иначе не захочу больше знать вас!
─ Да не думаю я смеяться, Маша! Вы посудите: поднимаюсь ни свет ни заря, лечу что есть сил сюда по первому вашему слову. И  что же? Меня еще и знать не хотят!
Марья Алексеевна обхватила голову руками, темно-серые глаза ее густо налились слезами, вздорный носик быстро покраснел и припух.
─ Простите, простите, Сережа. Я просто не знаю, как начать, боюсь показаться вам смешной, нервической барышней...
Сергей Федорович спрыгнул с подоконника, подошел к креслам, опустился перед Машей на колени и с нежностью заглянул ей в лицо.
─ Начните с главного.
─ Я видела сон этой ночью. Господи, если бы это был просто сон! Все было так страшно, так… взаправду. Я летела над огромным пространством… Сотни дорог вились подо мною, по ним шли и ехали люди, грязные, оборванные, голодные, никто нигде не работал, все шли куда-то по этим ужасным дорогам, шли и гибли, оставались лежать по обочинам, поля горели, деревни горели… Нет-нет, не перебивайте меня, Сережа!.. Что-то такое случилось на земле, что люди стали запросто убивать и мучить друг друга. А я лечу над всем этим и вижу все сразу, все времена, все места… Вижу, как в далеких и холодных лесах собрали множество каторжников, такое множество, что и непонятно, кто же тогда на воле-то остался, и эти каторжники что-то делают в этих лесах, что-то такое тяжелое, что и умирают тысячами здесь же, да так и остаются лежать, некому их хоронить… И, знаете, Сережа, что самое страшное в этом сне? Что вот лечу я и знаю, что подо мною не Африка и не Австралия, а – Россия…
Повисла пауза. Трепетные тени на полу переместились, солнечная дорожка забралась на кровать, на сбитые простыни, мягкие белые блики разлились по обоям.
─ Но это всего лишь сон,  ─ сказал Сергей Федорович, подымаясь с колен. Он снова устроился на подоконнике. Полистал задумчиво книгу. Маша оставалась неподвижной.
─ Сон? Ну да… Но я помню все лица, они живые, я узнаю их на улице, если встречу. Это не сон, Сережа, это что-то страшное...
─ Полноте, Маша, как такое может быть? Вы представьте, что ваша матушка, мой дядя, или вот… цветочник Иаков – вдруг бросят работу и подадутся невесть куда по дорогам… И откуда у нас взяться стольким каторжникам, ведь не преступники же мы с вами? Помилуйте, дорогая Марья Алексеевна! Вы, верно, начитались на ночь ужасов Алексея Толстого, вот и мерещится Бог знает что.
Казалось Маша не слышала его слов. Она сидела, глядя в одну точку, и вдруг сказала тихо:
─ Это из-за отца. Он сам мучился до конца жизни, и теперь… меня мучает. Вы ведь знаете, Сережа… та ужасная катастрофа в семнадцатом, под Выборгом – крушение поезда… Там ведь были люди, Сережа. Отца оправдали, но сам он себя так и не смог оправдать…
─ Я помню, мы в гимназии проходили: погибли какие-то революционеры, ехавшие из Германии в Россию – затевать очередной мятеж.
─ Да, пусть они были полусумасшедшие, одержимые, но ведь люди, Сережа! Я понимаю отца, понимаю его муки, хоть он и не был виноват.
Сергей Федорович разглядывал нежные блики на обоях, когда всё вдруг поплыло перед ним: исчезла комната с кроватью, платяным шкафом, с хрустальным цветком люстры под потолком, с подоконником и букетом персидской сирени; время разверзлось, и открылась мокрая весенняя метель, снежная каша под ногами и в воздухе, переплетение рельсов, огни паровозов и сухие щелчки выстрелов, черная фигурка стрелочника, безжизненно повисшая на рычаге и молодой офицер, бегущий под криками и выстрелами. Вот он сваливает в черную лужу мертвого стрелочника и всем телом налегает на рычаг. Он не слышит криков машинистов, вернее, слышит что-то неразборчивое – после контузии он глуховат, да и некогда сейчас вслушиваться, надо срочно перевести стрелку, потому что поезд уже на подходе, а станционные рабочие боятся бежать сюда из-за стрельбы, и только он, маленький храбрый поручик, не побоялся и сейчас переведет эту чертову стрелку! Но он слышит страшный грохот и лязг, и вой, и содрогание земли чувствует промокшими, закоченелыми ногами… «Господи! За что избрал меня в день гнева Твоего?..» – успеет прошептать он белыми губами, падая в лужу рядом со стрелочником, предчувствуя, что будет повторять эти слова всю оставшуюся жизнь, если, конечно, уцелеет.
…Сергей Федорович так и остался сидеть на подоконнике неподвижно, и Маша с тревогой смотрела на него. Наконец он очнулся:
─ Сегодня ведь конец траура по вашему отцу, не правда ли?
─ Да.
Сергей Федорович сгреб в охапку сирень подошел к Маше. Тугие розовые гроздья волновались, розовые отблески лежали на Машином подбородке и щеках. Он стоял так близко, что ему видно было, как под тонкой тканью халата бьется ее сердце.
─ Маша!.. Родная, любимая моя, забудьте вы все ваши ночные небылицы, будьте моей женой!
Впервые за утро она улыбнулась. Сергей Федорович понял вдруг, что она смотрит на его густо покрасневшие уши, смутился и добавил почти обиженно:
─ И вообще – хватит киснуть. Одевайтесь немедленно, идемте к maman!

Хлопнула дверь. Удаляясь, смолкли голоса. Налетевший из парка ветер распустил веером страницы оставленной на подоконнике книги, шевельнул шторы, звякнул хрусталиками в люстре и замер в углу комнаты. Всё стихло, ничто не изменилось, лишь тонконогая трясогузка, деловито вспорхнувшая на подоконник, маленьким метрономчиком долго вышагивала взад-вперед, внимательно глядела в страницу книги, поворачивая головку то одним глазком, то другим, очевидно, принимая за маленьких черных букашек аккуратно выведенные слова: «Выпускнику Московского Императорского имени Алексея Пешкова Литературного Лицея Сергею Федоровичу Керенскому с искренним пожеланием укреплять и пестовать свой творческий голос, дабы присоединить его к общему хору во славу великой России. Ив. Бунин. Москва, 21 июня 1941 года».

Вернуться к содержанию журнала

Vadimedia